АНАСТАСИЯ РОМАНОВА

 

 

1.

 

Освободите помещение,

Освободите помещение

Не надо нам тут диких дофаминов и эндорфинов,

неуправляемых серотонинов и адреналинов

Уберите этот наркотрафик бесстыжего гипоталамуса,

Это нездоровое волнение серого вещества,

Последний раз предупреждаю,

Освободите помещение,

Это территория труда, герметичная траттория целесообразности

и совершенства интеллекта

Никакой наркоты под куполом, – Сказал компьютер роботам.

 

 

2.

 

его внутренние междуречья

еще не великие, говорит,

лоскутки земли, топкие берега, когда-нибудь они станут плодородной почвой,

а пока – куда ни ступишь – река,

одна заканчивается, начинается другая, как струны, натянутые в пустоте,

будет здесь мое царство, говорит.

цветущие сады и ясноглазые жители, несущие мне благодарные молитвы

 

А что там темнеет на горизонте?

 

Это река, которая течет сверху вниз, говорит,

просто еще одна река, на ее берегу уже поселился в норе хорек.

 

Можно, я назову его Хароном?

Почему нет, говорит,

хорошее имя для хорька

 

 

3.

 

Взойдет страстной четверг, я темен и нечист, –

потерянный подкаст, запиленный плэйлист…

Карабкаюсь с трудом, скотинкою скуля,

но тянет меня вниз голодная земля.

Я как игла в стогу, вдруг не услышит Бог,

зациклен в цифре свет, отлайкан под итог.

Из скошенной травы свою надежду шью,

но каждый раз ловлю холодную змею.

Сырой земли комок, хриплю как беглый зэк,

не ведал что творил, забыл, что человек,

Забыл, кого любил, я сам почти исчез,

но мякиш мял в вине, и знал – Христос Воскрес,

Мой псих мой страх мой прах и все, что написах,

где жало твое, смерть? – я ликовал на Пасху…

Как вор на пир проник, пел Богу невпопад,

за левым плечом – мир, за правым – только ад.

 

 

4.

 

Живу я не выше двухтысячного этажа,

Давно при себе не держу боевого ножа,

Пророчеств боюсь – глубоко не спускаюсь вниз,

Бывало и жёстче, но косы мои расплелись.

То скроюсь в тылу у мирян, где жизнь без опасных бритв,

То в народ занырну, забывший неистовство битв,

Я женщинам лью темный гной на раздутый живот,

Чтоб новый разящий вызрел как путь и плод,

Овиваю шеи мальчишек, шепчу как мать, –

Вой-юй-воевать, баю-бай, во-юй-воевать.

 

Юной девой оплакала первую сотню бойцов,

Волком выла, омывала кровью лицо,

К Валгалле велели вести меня через костер

Чтобы петь для отважных братьев, храбрых сестер.

Глаза опустив, гребень сложив под ладонь,

Умылась огнем погребальным, прошла в огонь

Век за веком стал долог и пуст мой девичий зрак.

Миллиардное войско вояк повела я сквозь морок и мрак.

Выросли крылья, истлели кости, стерлись клыки,

Красота валькирии – бомбы и пули, шрапнель и штыки…

 

Собрала офицеров, командиров, мертвых солдат,

Через темень миров пронесла в заоблачный сад,

Усадила за стол, медом кубки гостей полны,

Запела о подвигах, ничего для мужчин нет прекрасней войны…

Захмелели солдаты, и стали их раны гореть,

Замолчи, зловонная дева, несущая горе и смерть,

Сгинь, паскуда-прочвара, певичка, валькира-карга,

Изойди пернатая, в прах, распылись в ветрах, темень- зга,

 

Мы в промозглых болотах вспоминали жен, матерей,

Мы молили о милости у нерожденных детей,

Мы не видели долу, мы не знали в лицо врагов,

Мы в пустыне пылью легли не для жирных твоих богов.

Полетели столы, брызнул священный сок,

Миллиардное войско ушло за небесный чертог.

Под пушечный залп горизонт встал как гроб в пустоте - на попа,

Накренился сад, разлетелся на черепа.

 

….С тех пор я живу не выше двухтысячного этажа,

Давно при себе не держу боевого ножа,

Как достану из ножен – не миновать беды,

Клинок мой сияет ярче любой звезды.

Охота объявлена, дни мои сочтены

Прими, пустота, крылатую деву войны,

Сохрани, земля, крылатую деву войны.

 

 

 

 

 

 

5. ТЕКСТ ИСЧЕЗНОВЕНИЯ

 

Переехал в город антихриста,

где кикиморы на колокольнях дичают четвертую сотню,

шлепают в честь свадеб и похорон

жабьими перепонками по холодным язычкам.

 

В конце времен всё жил, жил и жил, как все:

у пращуров брал взаймы, молодняку раздавал в долг кулаков.

 

Видел Милорадовича в шлюпке на облаке,

блаженную Ксению с мужичками у бара на Морской,

слыхал про печального Пушкина с татуировкой нацика через лицо,

играл бронзового кота в объятьях несепаратной феминистки

с челкой цвета фуксии,

с купоросной прядью, с апельсиновыми серьгами-бубенчиками.

 

Скурил призрака матроса на Царицыном лугу,

дышал через трубочку Невку,

спал с немками у Кривуши,

работал у нежновеличавого жида сторожем / рожателем/ книг,

скалился Гекате в зеркальце заднего вида,

умирал вместе с армией рыб

в клювах воскресных чаек,

наряжался в деменции абсентовых оттенков,

исступлённо, скрывая слезы, целовал, целовал будущих покойников

                                                                                                                              и покойниц,

тщась запомнить все дыхание, каждую вспотевшую пору,

каждую трепещущую падь.

 

Читал лежа на животе,

шептался над светлым болотцем

 с эндогенными колониями мотыльков с лицом Мао на брюшке,

женился, работал,         

купил мотоцикл,

разбил мотоцикл,

купил выпивку,

распил выпивку в честь наводнения 2024

над треснувшкй дамбой,

увидел дверь,

увидел дерево,

дверь и дереводверь, так и не понял,

открыл дерево ключом от старого почтового ящика,

заглянул,

отпрянул,

запер,

припер моноблоком,

шел не оглядываясь до фонарей.

 

На перекрестке

его уже ждали двое с песьими хвостами, хотели принять почти как родного,

махнул им рукой и ушел вбок,

 

как испарился.

 

 

 

 

6.

 

левее леворадикала

нищий дух возжелавший

 

 

7.

 

Говорят, семь колен на территории СССР 
отменил ангел с ржавыми крыльями
за это он лишился бессмертия
и ходит дорогами каина 
спит на голой землице
его руки гноятся
струпья застилают лицо
стонут тени убиенных в ушах
кровоточат глаза

но в нашей стране
где каждый четвертый
потомок палачей и стукачей
никто не знает про краденое прощение

никто не слышал про своевольного ангела, 
тут перебирают кости предков-орденоносцев,

в гордыне сладострастно сходят с ума, 
нахлебавшись чувства вины, точно кислоты,
лелеют гнилостные закутки семейных легенд о доблести убийц,
о святых офицерах НКВД и СС, требующих реабилитации…
в архиве под грифом секретно величиной с континент,
перебирая страницы,
они воскликнут: 
никто не вправе красть грехи нашего рода,
дороже всего на свете эта память об аде глубоком,
где души предков, лежа в могилах как раковинах,

будут петь советские песни о светлом будущем до Страшного суда,
где это светлое будущее, оплаченное душами наших дедов? 
мы жаждем ответа, мы требуем возмещения!

горько заплачет ангел со ржавыми крыльями,
тогда матерь Божья спустится к нему и погладит по голове…

 

 

8.

 

ребенок, оставленный в поезде,

любовник, забытый в придорожном мотеле,

женщина, сброшенная в море,

солдаты, разнесенные взрывом, –

жирное прошлое

жадное будущее

невинное настоящее

время зависит от нас

 

люди – начинка для его пирога,

личинка его клади,

тычинка цветков,

клей для его деталей,

каркас для его корпуса,

плодоносная матка для потомства,

                  на органе играет мальчик Жан, учитель держит его за плечо

цирроз печени только через год

учитель любит красное молодое,

останавливается в погребе Мишеля до утра, тот еще пропойца,

мальчик усердно бьет по клавишам,

незаметно отщелкивая зубами ритм

 

 

9.

 

В прошлой жизни я была косточкой, самореализовавшейся в вишневое деревце. К концу жизни, медитируя верхними веточками на рассвет и почесывая корни о камешки под землёй, обрела чувство реальности и способность к мультисатори.

В результате чего остаток жизни вела интереснейшие беседы сначала с птицей, затем с человеком, которому было тогда около 10 лет. Птица советовала мне отправиться в путешествие как-нибудь и рассказывала об увиденном. Человек рос, беседы становились все более философичные, он страдал оттого, что его, меня и птицу ждет смерть. Однажды птица не вернулась из своего путешествия. Спустя 50 лет меня сломал ураганный ветер, человек сделал из моих корней курительную трубку и брал её всюду с собой. Но я уже сама переродилась в человека. Когда пришло время человеку с трубкой умирать, мне было почти 18, я потратила немало сил, чтоб найти своего старого собеседника, наконец, отыскала его в районной больнице. Он умирал без мучений, почти в полном маразме, впрочем, когда я нашептала ему фрагменты из наших бесед, он будто встрепенулся, сел на постели, облегченно вздохнул и умер. Я взяла из тумбочки трубку и вышла из здания. На автобусной остановке было безлюдно. Я громко свистнула, заработали автомобильные сигнализации.

 

 

10.

 

Поедем на балтийские острова,

где трусливы гадюки,

ледяной закат дует в лицо.

 

Поедем к приморской кирхе,

заметенной рыбной чешуей.

 

Сядем у окна в столовой и закажем горячий хлеб

острые зубки часов промелькнут в темноте,

котенок схватит за палец,

заурчит, покусывая аметист.

 

Поедем кругом, поедем вдоль моря, набрасывая эскизы вечных садов.

 

Я положу ладонь тебе на колено,

ты на секунду сбросишь скорость.

 

В свете фар метель оттолкнется от земли

и превратится в царя небес.