ЕЛЕНА ГЕОРГИЕВСКАЯ

 

 

 2221

 

Он сидел расправляя кровь на самой тропе

И другой сидел на тропе смыкая кровь словно руки.

Попробуй уснуть, не думай о них.

Преклони голову на камень, отполированный насмерть.

Камень похож на запад: глядясь в него, ты видишь четырёх Калибанов, и над тобой смеётся      арт-мастер, зарабатывающий сшиванием ушей. Он-то не Калибан, хотя его уши давно        треугольные.

Чёрный Майтрейя держит камень запада. Попробуй уснуть. Я спою тебе песню чиновника «Что бы ещё от вас закрыть, чтобы мне больше платили».

Небольшие слова, пропущенная вода. Держал бы — всё равно бы уже пропустил.

Когда-то я был молодым, я кого-то просил посидеть со мной, а надо было просить 21 лезвие Тары у себя. Он попросил, прилетели бабочки-самскары с наточенными крыльями. Но меня бы не тронули, я бы смотрел на сомкнувшуюся над головами кровь, а тропой был бы весь камень. Попробуй считать. 21 чёрная овца Тары.

2221 чёрная овца Тары, куда ты смотришь?

 

 Разрушение секстины

 

 зачем мне радоваться твоему снегу

 под землёй не слышно, как он шагает

 под землёй от языка остаётся кость

 на которой вырезано несколько слов, будто ты вернулся в детство

 где тебе говорят: спросят — ответишь

 а пока не спросят — сиди и слушай

 но не всё. в любую минуту мы можем тебя прогнать

 

 как христос может в любую минуту прийти. по этому снегу

 я надеюсь, он не пройдёт. он шагает

 как падает. как падает гадальная кость

 он не пройдёт, как проходит детство

 по телам и умам, и то хорошо. он не спросит, ты не ответишь

 даже если учился такое слушать

 что иные, узнав об этом, поспешили б тебя прогнать

 

 над землёй свернулась змея могилы. ты не прогонишь

 ни её, ни свою двойницу, говорящую ядовитыми языками детства

 не умел гадать по собственной кости

 ещё не отделённой от кожи, не слушал

 как чужой мертвеет, но отвечает

 как в бесполезных глазах двоится снег языка

 

 как собаки, боги бегут по снегу

 стоит тебе стать языком, а когда становишься костью

 бог оборачивается и говорит: слушай

 ты хотел прогнать его, пока тебя не переломало детство

 и теперь ты немного слов под землёй. ты ответишь

 так, будто тень твоя наверху шагает, так, будто напала на весь язык

 

 

 Висячие гробы

 

  Не переживай, что не увидишь висячих садов Шаммурмат — ты увидишь филиппинские висячие гробы, тебе есть куда ехать умирать.

  Внутренние Филиппины есть везде. На островах покойника бальзамируют и копят деньги на похороны. Пока денег нет, его сажают за стол, разговаривают с ним и делают вид, что он жив. Я на острове, невидимая вода мешает мне вернуться. Меня сажают за стол, разговаривают со мной и делают вид, что я жив, но это какая-то другая форма существования.

  Деревянный ящик на скальном уступе, куда не доберутся животные, ждёт меня слишком долго.

  Шуршат и уничтожают. «Ты приближаешься», — радостно говорит женщина мудаку, а не смерти. Смерть, я не схватывался с тобой. Где твоё жало, где твоя победа? Прижизненная смерть на скале, далеко от животных, с телом без органов.

 

 

Женщина под землёй

 

 Под водой начинается улица.

 Под землёй тянется цепь — до самой воды, чтобы врезаться тебе в горло, когда ты посмотришь на северную звезду, женщина под землёй.

 

 Улитки, лишившись домов, превращаются в камни.

 Любая фраза — скользкий камень у тебя под ногами.

 Иди обратно под землю, там покажут красивые деньги твоим закрытым глазам. При жизни у тебя был настоящий веник, после смерти над тобой — искусственный венок. Дождь омывает пластик, а тебе больше не надо ничего мыть. Зачем ты идёшь к воде, женщина под землёй?

 

 Ты будешь в аду. Ты рассыпала камни, как зёрна, а из них ничего не вырастет. Смотри зарытыми глазами, какое красивое дерево вырастет из тебя, если не сделаешь больше ни шагу. Мы зажигаем костёр и ведём его за собой на цепи. Нам можно двигаться — цепи в руках, не на горле. Твоя цепь — наша собственность, ты портишь её, женщина под землёй.

 

 Улитки погибнут от дыма цепных костров, улица выйдет наружу и станет нашей.

 Пятьдесят лет спустя самые стойкие сыновья тебя вспомнят и озаботятся тем, что другие тебя вспоминают совсем не так.

 Они придут сюда нарисовать поверх цепи, тянущейся из земли, что-то красивое. Здесь останется только воздух, им придётся рисовать на воздухе, но это всё равно лучше, чем быть тобой.

 Ты нас не слышишь, женщина под землёй?

 

 Бодхисатва, убей тирана

 

  Нора превращается в камеру.

  Держи темноту.

  Выбирал укрыться в норе, думал — скажут: «Держи деньги, держи силу, чтоб не утекала».

  Держи темноту.

  Выбрал на свою голову не свою голову.

  Своя голова сознаёт, своя голова говорит:

 

  Страдающих от жажды окружают водяным рвом.

  Они думают, что не спасутся, пока не выпьют всю воду, но когда заканчивается вода, ров превращается в стену.

  Каково это — по тёмному воздуху красться к стене, сменив оранжевую одежду на чёрную, потому что ты прав?

  Как святые, как лучшие, они жили, как Лангдарма, они умрут, но для этого кто-то должен утечь и не оказаться во рву, а кто-то другой —

 не выпить его. Не «держи», а «rdo rje». Но вместо того, чтобы стать камнем и резать стёкла, идя с пустыми руками, ты нашариваешь камень и держишь, а он из воды.

 

  Улица говорит женщине: сестра, ты святая, — она не слышит.

  Её жизнь была ножом и затупилась из-за мужика.

  Ты видишь целую улицу женщин в невидимых противогазах поверх косметики, с невидимыми голосами.

  Твой голос станет трёхсторонней ваджрой, его — пятаком и покатится по мостовой, звеня и подпрыгивая.

  Остановись, монета, бодхисатва, убей тирана.

 

 

 Я — Ольга Хепнарова

 

  Никого под толпой, наверху светится сон.

  Толпа, зависшая в нефтяном воздухе, слушает о положительном, как анализ на ВИЧ, боге.

  Перебирая чётки равновесия, стоишь на нефтяной земле.

  Рядом нищий старик с табличкой «Я — Иван Голунов», мать-одиночка с табличкой «Я — Борис Немцов». Их соединяют пустые изнутри линии. Бог без возврата, словно лекарство из местной аптеки, словно дешёвая лампочка. Я не хочу быть богом и не могу — табличкой. Я — Ольга Хепнарова.

  Я не стою у тебя на дороге — я бью всем телом грузовика.

  Надо же было в прошлый раз так ошибиться — придумать, что все равны, и наехать на стариков с остановки. Но когда нет сил сносить нефтяные дома, остаются силы решить, что все одинаково виноваты.

  Спящая лампочка бьёт мне в глаза, в аду нет мяса, только огонь. Я хочу, чтоб во мне тоже не было мяса, только огонь. Я — Ольга Хепнарова.

  И когда новый бог придёт, он не будет биться всей больной головой в эту дверь, он будет грузовиком.

 

 

 

 Жрать иглы

 

 если бы я призывал бога

 это была бы лошадь, которая съест сено снега

 чтоб наступило вечнолетнее поле

 но я знаю: на зов придут две лошади

 одна соберёт глазами

 весь снег в несгораемый стог, и внутри него

 прорастёт игла

 а вторая, сожрав снегá, оставит нам тусклые улицы

 а поле уже наступило, под ним тяжело шелохнуться

 и если мы выберемся, куда мы пойдём

 жрать иглы, конечно же

 жрать иглы

 иглы призвали бога

 

 

 Непрерывная ветошь

 

Шуршит большое облако, за ним змеится грязь,

За ней змеится облако.

Здесь — другое: стрекозьи крылышки привязанностей.

Стрекозьи крылышки

Привязанностей. Казалось, что это стены.

Хорошо, что казалось.

Тем, кто слишком понимает, мироздание устраивает мелкие подставы.

С людей сдирает бережно, с ещё живых берёз

Всё мшистое и чёрное, чтоб белый цвет возрос

А всё равно там ерунда в оправе из стрекоз

Тем, кто слишком понимает мироздание, устраивает мелкие подставы.

А ты не бойся, не выключай это, оно выключится автоматически.

Не говори, что вместе с тобой: это так

Тривиально.

 

Возле моря свиной обрыв, люди подходят к нему.

Я только и делаю, что становлюсь другим человеком. От такого спокойствия нелегко.

Вырастают ненужные дома, Гданьский залив похож на змею, на половину яблока. Спи, не смотри в эту сторону, у них всего половина.

Ветхий днями, его непрерывная ветошь

От любой вещи даст половину и только тюрьму — целиком.

Затанцевали ветки в траве, когда ветошь выключилась у тебя в голове. Ты умеешь так ждать, чтоб она выключалась

Автоматически?

 

                                                  2013-2019.