РУСЛАН ВИННИЧЕНКО

 

 

 

Interiora

 

Не знаю, как у кого, а у меня — три души.

Первой дай волю, и она побежит по траве,

навстречу восходу, поджегшему полгоризонта,

распевая гимны во славу Вселенского братства —

мотылька и Галактики, демократии обреченных.

Вторая у зеркала рядится в тоги, камзолы, джинсы,

штудирует фолианты под полночный тик-так часов,

ступает на Марс, гребет на плоту к земле,

ждущей названья, бьется в агонии, рассыпается на миллиарды

голодных зрачков. Неистовей, больше, скорее…

Будто верит и вправду словам, что «будете вы как боги».

Третья же молча считает доход и убытки,

вздыхает, встает, варит кофе и садится считать опять...

Как три сумасшествия образуют одно

скорее менее, чем более, здравомыслием,

если кто-то и знал, то только алхимики, хоть они

и думали, что описывают превращение

«алхимической ртути» в золото, когда выводили

красного льва и орла, терзающего собственное крыло.

И глядя на этот рисунок, я чувствую то же, что он —

пьянящий вкус пустоты, восторг полета и ужас паденья.

 

 

Интервью с Кассандрой

 

— Здравствуйте, наших читателей...

— Ваших читателей интересует прежде всего рассказ

о сексуальных домогательствах Аполлона.

Мне аж жалко самой, что это неправда. Как все —

богов я встречала только лишь на картинках.

— Но откуда тогда...

— Мой пророческий дар?

Молодой человек, я устала твердить вашим глупым коллегам:

я не пророчица и нет никаких пророчеств.

И я разве бледнею, дрожу, закатываю глаза,

корчусь в судорогах, как какая-нибудь кликуша?

— Нет, конечно. Простите. Но как объясните вы ваши

стопроцентные попадания? Непогрешимость в оценках?

— Я не строю иллюзий. Запишите: «Я не строю иллюзий».

Возьмите потом интервью у кого-нибудь из троянцев.

Нет, не надо. Я сейчас покажу, как все будет:

Сдвинув брови, выпятив челюсть и, сжав кулаки,

они скажут: «Хоть мы и не знаем,

кто из богов или демонов ей это шепчет,

но мы выстоим!» В общем, полный «Но Пассаран».

Но я знаю, о чем их кошмары. Вернее, кошмар. В океане огня

они в страхе гребут к спасительной пристани,

где их ждут уже копья ахейцев.

Я неделю назад на дверь нацепила плакат:

«Зачем говорить или спорить? И так все понятно!»

— Остроумно, конечно. И чуть-чуть прояснилось. Но если

это не бог Аполлон, которому, как известно,

не подчиняться нельзя, то не кажется ль вам, что вы

забегаете на эшафот до прочтения приговора,

из-под ног бедолаги выдергивая табурет?

— Жаль, конечно... Вы казались мне каплю умней.

Ну да ладно... Позвольте и мне вам — вопрос.

Вы видели истину? Нет? Так откуда вы взяли

будто истина — белая и пушистая,

а не ужаснейшее из чудовищ?

 

 

Стела Гегесо

 

1.

 

Дочь Проксена

Гегесо

умерла молодой.

Муж, оставшись с детьми,

горевал, заказал

ей надгробную стелу,

позже умер и сам,

но могила не сохранилась.

 

2.

 

На мраморной стеле — служанка с ларцом и хозяйка.

Больше нет ничего. Ни младенцев, ни урн, ни костей.

Ни богов, ни теней, ни горнистов подъема из мертвых,

лишь хозяйка на стуле и служанка, что держит ларец.

Будь здесь кости хотя бы или тени, бредущие к Стиксу,

или ангелы с горном, или самый ничтожный божок...

Что угодно! Подсказка, загадка, шарада, намек на

побелевший скелет под надгробной плитою. Но нет!

Через мрамора охру пробивается сумрак вечерний —

закрываются ставни, смолкает пастушья свирель,

слуги гасят огни, мычат перед дойкой коровы

и Гегесо глядит на кольцо из ларца перед сном.

 

3.

 

Так, наверное, было

до всего —

Жизнь и Смерть не знакомы друг с другом.

Или так будет после. В пустоте, в чистоте. А пока

только стела и кости.

Мир, каким должен быть,

и мир,

как он есть,

и разница

между ними —

ставший мрамором крик.

Дивиденды искусства.