ВЛАДИМИР ТУЧКОВ

 

 

***

 

Сенегальцу средних лет

рассказываю в баре

про русский снег.

Смотрит недоверчиво,

но вежливо кивая головой и улыбаясь.

Поскольку выпито уже немало,

сопровождаю свой рассказ жестами, мимикой, междометиями…

Ежусь, насколько это возможно при тридцати трех в тени.

Вдруг сенегалец

вскакивает,

снимает ботинки

и начинает выплясывать нечто невообразимое

под одному ему различимый ритм барабанов,

выделывая ногами крючки, закорючки, пулеметные очереди многоточий…

Это танец на снегу,

когда мерзнут ноги,

понимаю я наконец-то.

В бутылке еще граммов сто пятьдесят.

Нам еще есть о чем поговорить.

 

(собираясь на открытие поэтического биеннале, где увижу тринадцать китайских поэтов, размышляя о таинстве перевода)

 

 

***

 

в этом доме никогда не горит свет

в этом доме живет слепой человек

даже ослепительно солнечным днем в нем царит мрак

в доме вещи застыли строго на своих местах

стуки и шорохи мечутся из угла в угол как целлулоидный пинг-понг

дом чуть шевелит жабрами когда погружается в сон

когда всплывает из памяти позавчерашний день

то он одет только в запаха тень и бесплотный ожог

и четыре затылка - на каждую сторону света

четыре затылка

четыре вестибулярных мозжечка

для ориентации

в двенадцати координатах

где

никогда не горит свет

 

 

***

 

В Папуа – Новой Гвинеи, где,

несмотря на всеобщее заблуждение,

живут не папуасы, а меланезийцы,

некогда,

не так и давно

существовал культ поклонения самолетам.

И это вполне разумно

с точки зрения девственного человека,

который прекрасно знает,

что небо – обитель духов.

Причем духов добрых к меланезийцам,

потому что во время Второй мировой войны

добрые духи сбрасывали на парашютах дары –

одежду, продовольствие, всякую утварь,

среди которой были предметы явно божественного происхождения –

трубочки, которые при нажатии кнопки испускают световые лучи,

и ящички, которые, если крутить колесико,

говорят непонятно,

и что-то поют в сопровождении загадочных звуков.

 

Над моей дачей тоже постоянно летают.

Но не транспортные самолеты,

а вертолеты Ми-8 гражданской модификации.

Их трассы не отличаются разнообразием.

Всегда строго из Сергиева посада строго на Москву,

которая находится на удалении в семьдесят километров.

И –

всегда строго из Москвы строго на Сергиев посад.

Долгое время я пытался разгадать смысл этих полетов.

Но тщетно.

Недавно просветили знающие люди из ближайшего села Голыгина.

Говорят, попы из Троице-Сергиевой лавры летают в Москву.

- А куда в Москву-то?, - попытался я уточнить.

Да и зачем? Жизнь в лавре светла и осмысленна.

Как говорится, рядом с Богом

и с мощами преподобного Сергия Радонежского.

- Как куда? – изумились знающие люди, знамо дело – в Кремль.

- Но зачем?

- Окормлять.

И знающие люди замкнулись,

поняв, что наговорили слишком много случайному человеку.

Поэтому на вопрос «Кто кого окормляет?» ответом было молчание.

Но тут же я понял нелепость вопроса –

триединая сущность неразрывна,

неделима нашим скудным умом.

Но кто тогда дух?

И это стало понятно вскорости после того,

как зашел в сельмаг,

как купил,

как причастился.

Разумеется, третья неразрывная часть, то есть дух – наша армия,

которую в данном вопросе представляет вертолет Ми-8,

изначально рожденный военно-транспортной машиной.

Именно армия скрепляет воедино,

без щелей, без зазоров, на молекулярном уровне,

церковь и власть.

И стало понятно,

почему жители Голыгина, Неелова, Горелова, Неурожайки тож

скидавают свои картузы,

заслышав в небесах шум приближающегося сакралолета.

Хоть он ничего и не сбрасывает на парашюте,

ничего из того,

что так радовало меланезийцев,

что заставляло их строить крылатых идолов из соломы.

 

Ведь мы не меланезийцы какие,

нам дан как откровение

осеняющий нас ИСПОКОН.

 

 

***

 

СМЕРТЬ ПОЖИРАЕТ УГЛЫ

прямые

тупые

острые

человеческих судеб

и становится все непредсказуемее

обретая свободу во всех

мыслимых и немыслимых координатах

а мертвец распрямляется всеми шарнирами плотницкого метра

распрямляется до полной прозрачности

опускаясь на дно

из

под

синих

ногтей

смерть оставляет покойнику

лишь двойной зиг-заг

перекрестия рук

для прицельной скорби

уходящий со скоростью света

 

 

***

 

Это когда-то было голубем, который летал.

Сидя на тополе, поджидал с товарищами, когда я с балкона кину хлеба на крышу ателье.

Это было когда-то голубем, который клевал хлеб.

Это кода-то было голубем, который, наевшись, вытанцовывал вокруг голубихи брачный танец.

Видимо, были и дети у того, который когда-то был голубем.

Потом заболел.

И лежал на крыше ателье, изредка поднимая голову и пытаясь встать.

Потом уже просто лежал.

И набежавшие порывы ветра приподнимали крыло, создавая ощущение, что он все еще голубь.

Потом его ела ворона.

Из тех, которым я кидаю на крышу ателье обрезки от мяса для кота.

Потом прилетела другая.

Тоже ела то, что когда-то было голубем.

И сейчас уже не разобрать:

то ли это, лежащее на крыше ателье, было голубем

то ли никогда не было.

 

Товарищ, Пикассо, как же так получилось?!

Ведь мы так вам верили!