Александр Курбатов.

Существующие на данный момент части

из большого стихотворного произведения «СПОСОБЫ» (классификация причин, по которым мне понравились различные московские районы)


Способ первый


Чтоб полюбить произвольный московский район, Существует простой, но почти безотказный прием: Нужно приехать в этот район вдвоем. Днем. Да, желательно, днем, не выходным днем.

Посередине рабочего дня (или учебного дня), С целью сходить в кино, в кинотеатр местный. Какой именно фильм — неважно, но лучше, чтоб не совсем фигня. (Если б не выбор фильма, мы б вряд ли в этот район залезли.)

Но так получилось, что, время не рассчитав, На сеанс, на который хотели, мы опоздали. Взяли билеты на следующий (какая-то белиберда, Которую так вот просто — точно, смотреть бы не стали).

А далее нужно было чем-то занять часа полтора. Был вариант поискать пожрательное заведенье. Но мы его как-то странно искали — преимущественно, во дворах, Тем самым сводя к минимуму шансы на нахожденье.

Видимо, что-то такое в этих дворах присутствовало, Что заставляло перемещаться, переходить из одного в другой. И мы это уловили, а после поддерживали в себе искусственно, Являя собой некий парный счастьечувствительный прибор.

Нет, мы не заблудились, не было ощущенья тревоги. Сделав круг, в нужное время вернулись в нужное место. Сев позади всех остальных зрителей, коих было не много, Понятно чем занимались, смотренья кина вместо.

Странно, но из самого путешествия ничего не могу вспомнить — пусто, Никаких подробностей, никаких зрительных образов, только какой-то

фон.

Просто к району этому появилось устойчиво теплое чувство: Что «надо же, какой, в самом деле, хороший район!»

Возвращаясь к простоте способа — насчет простоты я наврал, похоже. Один раз он был простым, а более — невозможен.



Способ второй


Чтоб полюбить произвольный московский район, Существует простой, но почти безотказный прием.

Нет, район должен быть не совсем произвольный, В нем должен существовать роддом, Дальний роддом, в который жену положили рожать, Поскольку ближний наш на ремонт закрыли. И я ежедневно (ежевечерне) ездил ее навещать. Так сказать, как на крыльях, На маленьких крыльях, недостаточных, чтобы летать, Но существенно уменьшавших вес И усиливающих беспокойство и нетерпение.

В результате процесс Добирания от метро до роддома Каждый раз начинался с решения: На автобусе — не ехать. Неизвестно ведь, сколько придется ждать Единственного, который туда идет, маршрута. Надежнее двигаться быстрым шагом, почти бежать, Выискивая во вдольдорожных заборах какой-нибудь промежуток, Чтобы не буквой «Г», а срезать по диагонали, Должен быть путь короче, обязательно должен. Но межзаборные тропки-дорожки как-то в сторону забирали, Выводили к другому концу района, И получалось дольше.

Ругал себя за неуместные исследовательские наклонности, Но каждый раз продолжал эти «поиски северо-западного прохода», Постепенно выделил маршрут приемлемой протяженности — Если и дольше, чем буквой «Г», то ненамного.

Тогда еще не было всеобщей мобильной телефонизации, Для связи — или писать записки, или телефон-автомат внизу: Дожидаться, чтоб позвонить, позвонить и опять дожидаться, Пока до палаты дойдут, пока позовут.

После рождения (кесарево) из палаты уже выпускать перестали. Общение переместилось к задней стене роддома. Туда выходили окна палат, и такие же папы стояли, кричали: «Лена!», «Марина!», «Настя!», и вдруг неожиданно басом: «Вова!»

Может быть, это кто-то из пап обращался к недавно рожденному сыну, Или озвучивал маме одно из возможных имен. Сейчас, задним числом, можно придумать логичные объяснения

и причины,

А тогда это вызвало дружный смех изо всех окон. Вокруг нас одновременно происходило множество параллельных

диалогов.

Непонятно, как они все именно свое слышать умудрялись. А мы все пытались дождаться паузы, чтоб вставить слово, А так, в основном, друг на друга смотрели, поскольку кричать

стеснялись.

Ну и еще были неторопливые возвращения по затихающему району, Мимо темных деревьев, мимо пустеющих детских площадок. А обширные дикие территории открывались неожиданными проемами —

Оптимальными дырами в заборах бетонных, металлических и дощатых.

На следующий день поиск этих дыр был бесполезен, как поиск грибов При повторном движении по лесу в обратном направлении. И примерно с этого времени началась неуправляемая любовь К промзонно-складским районам, не предназначенным для пешего

перемещения.



Способ третий


Чтоб полюбить произвольный московский район,

существует простой, но почти безотказный прием.

Только этот прием

существенно ограничен во времени,

ограничен самым началом лета.

По-настоящему лето —

это, наверное,

даже и не тепло,

а вот эта

проницаемость ветром,

сочетание ветра и легкости

(в смысле одежд).

Каждый раз,

как выходишь из помещенья на улицу,

ощущение это замечается и отмечается,

пока не привыкнешь,

пока еще свежее,

первые несколько дней,

несколько замечательных дней.

И вот ежели

в эти несколько дней повезет, и случайно

или же преднамеренно

попадешь в отдаленный район,

где до этого не был ни разу,

или был, но давно и впустую,

а сейчас вот совпало,

то далее неотвратимо

район обращается неким Московским Крымом,

навсегда.

И теперь даже в самый январский-февральский мороз,

если вдруг попадаешь туда,

то случается некий термический перекос.

И шагаешь, пальто расстегнув и мотая шарфом,

и снег под подошвой, кажется что тает,

и куст воробьиный совсем по-весеннему щебетает,

и навстречу две бабки шагают и слушают кассетный магнитофон,

левая бабка держит его на локте на отлете,

то, что слышно из магнитофона,

именуется метким слегка устаревшим словом «музон».

И тут понимаешь, что это не бабки,

а где-то твои одногодки,

что они так же примерно ходили тут с магнитофоном

лет тридцать назад.

И надо б приехать в этот район небольшим коллективом,

взять в магазинчике местном водки.

Ну, далее как-то понятно все,

можно не продолжать.



Способ четвертый


Чтоб полюбить произвольный московский район

существует простой, но почти безотказный прием.

Нужно представить, что в этом районе

вам предстоит оказаться во сне.

И, конечно, во сне вы не будете знать,

что это сон.

Вы будете прятаться и убегать от каких-то опасных существ,

реально опасных, намеревающихся вас убить.

Возможно, вы будете не один,

с вами будет кто-то еще,

еще более слабый, и его тоже надо спасти.

Так вот. Чтобы во сне продержаться как можно дольше,

надо сейчас изучить район, как можно подробнее,

на предмет тупиков, заборов, открытых подъездов,

на предмет потаенных проходов, кажущихся тупиками,

незаметных укрытий, выгодных точек обзора,

таких, чтобы с тыла не подойти.

И вот вы исследуете район, забираясь все далее и далее,

и тут начинаются квантовые эффекты -

воздействие наблюдателя на наблюдаемое.

Вы замечаете, что район, как будто

начинает вам помогать,

он как будто меняется,

становится более выгодным для убегающего,

как будто включается в ваш предстоящий сон,

чуть заметной утоптанностью почв

начинает показывать вам пути,

которые не просто пути за угол, чтоб поссать,

а которые есть пути к свободе.

И когда выбираешься через такую щель на простор,

то голова распираема изнутри беззвучным криком «А-а-а!!!»

Не объяснить даже себе самому,

отчего этот радостный крик.

Ведь это все только воображаемая игра.

Наверное, это радость научного или географического открытия

в доступной вам форме,

крик «Эврика! Эврика!» или «Земля! Земля!»

А сна никакого не будет,

точнее будет, но происходить все будет

вовсе не в этих местах,

в других, незнакомых и недружелюбных,

и кончится плохо.

Но ради вот этого «А-а-а!!!»

кажется, что не жалко.



Способ пятый.


Чтоб полюбить произвольный московский район,

существует простой, но почти безотказный прием.

Нужно работать курьером,

или компьютерным доктором,

или кем-то еще, но обязательно так,

чтобы работа предполагала нечастые,

но периодически повторяющиеся

поездки в этот район.

И происходит примерно так:

несколько первых поездок в этот район

поневоле тратятся на борьбу с ним,

на выходы не из того выхода из метро,

на раздражающие блуждания,

перезванивания, уточнения —

где же именно находится этот замысловатый адрес

(дом 11/17, строение 6, корпус 21б).

Для полноты ощущений

полезно при этом забыть распечатать карту

или не взять с собой телефон.

Потом вроде как-то осваиваешься,

но район вызывает, скорей, отторжение

и некоторую досаду,

каждый раз, когда снова приходится ехать туда.

Дальше бывает по-разному.

Ну, например, так:

долгое время в этот район не ездишь,

не то чтобы по нему скучаешь, совсем нет,

но когда туда все-таки попадаешь

(в графике посещений оставляя его напослед),

то оказывается, что опоздал немного,

все ушли раньше по случаю пятницы

или еще по какому случаю,

а ты, вместо того, чтобы с чистой душой отправляться домой,

решаешь: «А давай мы этот район изучим!»

И начинаешь двигаться бессистемно,

углубляешься в эту застройку, хаотичную, нерегулярную,

и ощущаешь, как этот район прекрасен,

только прекрасность эта не зрительная,

а осязательная,

точнее даже — вестибулярная.

Это ведь заблуждение, что у человека пять чувств.

У него их шесть или семь,

шестое-седьмое чувство — это чувство гравитации,

или, более точно, чувство неинерциальности системы отсчета.

Именно это чувство — причина любви детей

к горкам, качелям и каруселям,

именно из-за него укачивает в транспорте

и тошнит за борт,

именно это чувство глумится над человеком

в состоянии алкогольного опьяненья,

когда человеку кажется, что на него вдруг прыгает

асфальтовое покрытие, или сугроб, или забор.

Но обычно это шестое-седьмое чувство

никак себя не проявляет,

его заглушают другие пять

более сильных чувств.

Только во сне оно о себе напоминает —

когда человеку снится, что он падает с высоты

или летает,

отрывается от земли и летает.

И вот,

как подтверждение и показатель того,

что ты уже полюбил этот район,

полюбил просто так, а не

по каким-то логичным и объяснимым причинам,

он становится одним из мест летаний во сне,

правда, там, во сне, он совсем на себя не похож,

но ты летаешь и знаешь,

что это он,

он родимый.



Способ шестой.


Чтоб полюбить произвольный московский район,

существует простой, но почти безотказный прием —

обнаружить художественное произведение,

в котором явлен этот район.

Произведение может быть любым: картина, фотография, фильм

(художественный или документальный),

а лучше всего — словесный рассказ (сказка, стихотворение, быль),

чтобы не было однозначности визуальной.

Но что-то такое «пред мысленным взором» должно возникать

и являться настолько прекрасным (ужасным, смертельным),

что, не медля, хочется в этот район бежать

и увидеть, как там все на самом деле.

Здесь я отступаю от своего обыкновения —

конкретный район не указывать и не называть,

более того, буду называть конкретные произведения

и настоятельно их к прочтению рекомендовать.

*

Рассказ Дмитрия Данилова «Дом не севере Москвы».

Рассказ представляет собой описание дома,

блужданий по дому, похожих на некие сны,

с подробностями, которых не выдумать,

которые по аналогичным собственным блужданиям знакомы.

Дом в районе Владыкино,

в доме внутри огромный вьетнамский рынок,

сочетание величественности дома

и общей потертости и недоброкачественности,

переходы над высоченными арками,

где в полах дыры, заделанные

или просто накрытые фанерой,

многолюдность и копошение,

но молчаливое (иноязычное)

и тебя не касающееся.

И заключительные слова

«Этот несуществующий дом во Владыкино, там где пересекаются Савеловская и Окружная железные дороги»,

которые я прочитал,

уже почти выбегая

в направлении Владыкина.

Во Владыкино, конечно, побывал позднее,

можно сказать, прочесал его, мысленно вставляя

несуществующий дом в разные места,

много всякого интересного обнаружил.

Например, квартал красных пятиэтажных домов,

бывших гостиниц ВДНХ,

теперь уже не совсем гостиниц, а просто

вместилищ для разного рода мелких контор,

занимающихся своим неказистым бизнесом.

С другими произведениями Данилова

мне повезло больше.

Места, в которых происходит действие

повествования «Черный и зеленый», -

все реальны,

многие из них были знакомы и раньше

и неосознанно любимы,

а по прочтении эта любовь

стала осознанной:

два варианта пути

от метро «Ленинский проспект»

до агентства «Postfaktum» в 5-м Донском,

Научный проезд с его «скрытым безумием»,

Брестские улицы…

Дом 10 по Туристской улице

и его окрестности, описанные в повести «Дом десять»,

обнаружены реально существующими,

территории неоднократно осмотрены,

маршруты повторены.

Но мне кажется,

что мои повторные посещения этих мест

дали толчок к их ускоренному разрушению

(можно сказать мягче — изменению,

но это одно и то же).

Нет ангара полярной авиации во дворах Химкинского бульвара,

вместо кинотеатра «Балтика» — торговый центр,

в районе метро «Ленинский проспект» проложено

третье транспортное кольцо,

а по линии Окружной железной дороги

пущено пассажирское движение,

территория Газпрома на улице Наметкина

последовательно надвигается на Научный проезд,

маршруты автобусов меняются или перенумеровываются.

Так что скоро все это сравняется

по степени нереальности

с Домом на севере Москвы.

**

Книга Андрея Левкина «Голем, русская версия».

Действие разворачивается в пределах одной улицы.

Собственно действия там не много —

перемещения между домами этой улицы,

описание-конструирование этой улицы.

Улица не называется.

Чем больше она проявляется в описании,

тем более хочется это увидеть своими глазами.

Тут я советую начать с составления плана

и по мере прочтения книги,

по мере выявления деталей улицы,

этот план дополнять, наводнять пометками,

сличать с существующим планом Москвы.

Постепенно путем исключения-неисключения

определить допустимые варианты —

что это за улица может быть.

Абсолютного совпадения по всем приметам,

конечно же, не получится,

можно пробовать некоторые детали

переносить в разряд несущественных.

Итак, оставляем существенные:

улицу посередине (примерно, посередине)

пересекает трамвайная линия,

половина улицы по одну сторону от этой линии

устроена на манер бульвара —

прогулочная часть с деревцами, скамеечками

между двух дорог для движения автомобилей,

дальний конец улицы выходит к железнодорожной насыпи,

становясь постепенно все более нежилым,

все более диким и шиномонтажным

(надпись «ШИНОМО» на заборе),

на улице есть школа, пустырь возле школы,

два продуктовых магазина,

ларек в начале бульварной части,

кинотеатр (бывший кинотеатр,

потом храм евангельских христиан-баптистов,

потом секонд-хэнд),

кафе-забегаловка с водкой и бутербродами,

книжный магазин,

несколько примечательных домов…

Почему-то первым претендентом

на «звание» этой улицы

у меня стал 2-й Хуторской проезд.

Наверное, по причине железнодорожной насыпи,

которая подпирает его с северной стороны.

Далее я стал необъективен,

начал трактовать все приметы

в пользу подтверждения версии.

Трамвайной линии, пересекающей улицу, нет,

но раньше она была, потом трамвай 27

с Вятской улицы убрали, обрезали до Дмитровской.

Бульварной половинки тоже нет,

но можно считать полу-бульваром

полоску газона между пешеходной

и автомобильной дорожкой,

ограниченную низким заборчиком

(в тексте был момент про сидение на заборе).

Трудно сейчас задним числом

реконструировать ощущения

первой «проверочной» вылазки.

Помню, что был поначалу

какой-то азарт пронзающий —

вот этот крайний дом

действительно мог быть тем домом,

из которого в годы антиалкогольной кампании

торговали подпольно спиртным.

Правда, нет никакой лепнины,

малиновой краской измазанной,

и сам дом совсем не лиловый,

и форточки первого этажа в нем обычные,

а не в нижней части окна —

ну, переделать могли с тех пор.

Вот она школа — ура!

Примерно, на том же месте,

считая от края улицы,

правда, не на той стороне,

и пустыря особенного

с кустами, в которых теряют девственность,

у школы не наблюдается.

Ну — это застроить могли.

Пока все равно — ура!

Вот магазинчик-ларек,

ночью должен работать,

правда, не на бульварной части,

так бульварной части самой и нет.

Вот середина улицы.

Трамваи тут раньше ходили.

После пересечения несуществующей линии

2-й Хуторской проезд действительно меняет характер,

но совсем не таким образом,

как описано в книге.

Он становится соответствующим слову «проезд»:

по одну сторону — длинный девятиэтажный дом,

по другую — низенькие хозяйственные территории

между проездом и линией

Рижского направления железной дроги,

склады какие-то,

предприятие номер такой-то всероссийского общества слепых,

снова склады,

и напротив уже склады.

Возбуждение как-то проходит.

Новых пронзительностей не предвидится,

а предыдущие как-то обмякли

и плавно выводятся из организма.

Запах хлебозавода — последний момент совпаденья,

но он в одиночку бессилен

противостоять впечатлению, что улица — не та.

Дальнейшее объективное

изучение описания улицы

все более приводило к выводу,

что улицы этой нет.

Ни в какое другое место на плане Москвы

улица не вставлялась.

Так что 2-й Хуторской

остался единственным претендентом,

который хотя бы недолго

этой улицей был.

В дальнейших поездках по городу

отдельные элементы улицы

обнаруживались,

но в разных местах,

что исключало возможность

совместного их пребывания

в пределах одной улицы.

Надпись «ШИНОМО»

видна из окна метро

на перегоне Кутузовская — Фили,

если смотреть не в сторону реки,

а в противоположную.

Вообще, многие элементы улицы

оказались локализованы

в пределах района Фили.

Магазины «Рябинка» и «Рыбка»—

у площади Ромена Ролана,

возле Филевского парка,

там же (в том доме, где «Рыбка»)

книжный магазин «Тотем»,

полностью соответствующий описанию.

(С ним связана в книге

единственная смешная шутка—

что Голем тоже должен открыть на улице

какую-нибудь частную лавочку

и назвать ее, естественно, «Голем».)

Кстати, сам магазин

мне был известен давно.

Мы заходили в него,

еще когда учились в интернате,

видели там книгу

«В помощь начинающему бульдозеристу».

Сейчас бы, конечно,

такую сразу купил.

А тогда не купил.

Магазин тогда

не назывался «Тотем»,

назывался просто «Книги»,

свое нынешнее несуразное название

он, скорее всего, обрел

во время краткой книгоиздательской

и книготорговой вольницы

начала 90-х годов.

Так же,

как и в случае с Даниловым,

жизнь, как бы извиняясь,

компенсировала несуществование улицы

существованием мест

из других произведений Андрея Левкина.

«Слепое пятно на Чистых прудах»

нашлось во дворе

возле Большого Харитоньевского переулка.

Кафе в подземном переходе

под Садовым кольцом

между Арбатской-глубокой и неглубокой

действительно существовало,

я даже один раз там ел,

какое-то мясо в горшочке,

действительно — пальма у входа

и голова козла на стене.

(Сразу же после этого

кафе, понятно, закрылось,

сначала, вроде как, на ремонт,

но оказалось, что насовсем,

теперь на его месте

просто глухая стена

перехода.)