Екатерина Боярских


Тонкая СРЕДА-2020-1(14) К СОДЕРЖАНИЮ

*

Тот, чьи глаза похожи на рыб и розы,

чей серебристый взгляд отцветающих полон волн

(их лепестки в глубине за прозрачным солнцем

движутся вниз, как лестницы круговые),

тот, чей рот — кривая сухая ветка,

рваная рана слова. Занозы смеха

вытащить не могу — глубоко и тонко.

Белый его парик — облако кучевое.

Он уже здесь, контур его как остров,

мне не уплыть с него, а ночные крики

громче в лесу, и спать я уже не в силах.

Профиль его я видела на обоях

и сорвала бумагу, но стало сходство

только сильнее. Ближе ночные хрипы,

будто бы кошка с голосом человека:

«Он тебя не заметит. Дождись рассвета».

Я выхожу из окон клубами дыма

и на бегу плету дымовые петли,

в радостном хоре света прошу приюта,

тайного места ищу, проклиная, лая.

Спрячьте меня, драгоценные люди солнца,

пеньем залейте тление тьмы, в которой

созданы я и моя игрушечная свобода.

Нет, мы не можем, даже тебя не видим,

ты не имеешь цвета и очертанья,

мысли твои и страх неподвластны свету.

Вечером мы взойдём, ну а ты, как стадо,

будешь бродить внизу и пугаться скрипов.

Роза и рыбий хвост на твоих обоях.

Он всё равно придёт, он тебя почуял.

Девушки пьяные, сто полевых цветов

обнажены на вашей небесной коже,

все вы покрыты пчёлами и пыльцой,

спрячете ли меня в свои хороводы?

Нет, — отвечают девушки, — уходи,

не приближайся, пчёлы тебя укусят,

ты языка не знаешь, травы тебя поранят.

Не подходи, беги, ты куришься дымом,

можем увянуть мы от твоих пожаров.

Ты из другой листвы, из другого леса.

Сильные братья птицы, там, в ветвях,

где вы звучите, в ваших воздушных норах

скройте меня от того, кто пятнами немоты

на темноте... — Нет, — отвечают птицы.

Ты не поёшь, не летаешь, не веришь небу,

спрятать не можешь грузную глину тела.

Как тебе скрыться в наших предельных гнёздах?

Ты просто вещь, забытая на подставке.

Ты из другой земли, из другого мяса.

Как мы тебя спасём от ночного скрипа,

как мы тебя возьмём в молодые крылья?

Он пришёл за тобой, потому что ты его крипта.

Он за тобой стоит. Говори не с нами.

Все эти просьбы, все эти лица были

только один узор приближенья плена.

Что ж, ты пришёл за мной. Так скажи мне правду:

«Ты из моей земли, из моей породы,

ты моя вещь, забытая на салфетке».

Так оно и есть, так тому и быть, я давно готова

снова убегать, снова прибегать, как бежала раньше,

от подземных рек чёрных кровяных подниматься к свету,

оставлять тебя, вспоминать тебя, прорывать осаду,

голову клонить, сети надевать, прекращать погоню.

Девушки в цвету, птицы на лету, я не ваша дева,

милые мои, вечные мои, я не ваше дело.

У меня самой рыбы на глазах, розы на обоях.

Покидая вас, становлюсь собой — голосом обоих.

*

Л.

Как взрослый, спасая от страха детей, у пропасти сводит края, не делает тайны из вечных путей простой механизм бытия. Он вылечит холод, вливая на треть смолу и берёзовый сок, завяжет глаза и оставит гореть среди некрещёных лесов. Его бесконечность на ощупь проста: вот это — весенние рвы, вот это виола витого моста, аркадии сонной травы. Простой механизм — обнимать и держать. В цветах открывается дверь. Их скромный огонь неуступчив и сжат, сиренев и розов, как зверь. А вот аурелии водных прохлад спешат наугад, напролом, ведут напрямик, говорят невпопад на солнечном и луговом. И всё это верит, растёт и поёт, и тьма многоликих времён цветёт и трепещет во имя твоё, своих не имея имён. Пусть синие лапы проворных небес бегут и бегут за тобой, и в сердце прозрачной аркады чудес сияет просвет голубой.

Жак Брель. Ne me quitte pas. Вариации, искажения

Пожалей меня, раствори, сотри эту смерть внутри, сердце из огня —

не смотри, бери, уноси волной, это было мной, забирай меня.

Оставайся здесь, разреши забыть, проиграть себя.

Я отдам, что есть и что может быть, только не тебя, только не тебя.

Только не тебя.

Там, где нет воды, там, где нет тепла, будет океан — золото и свет,

если б ты была, только бы была, только ты не там, никого там нет.

Море из цветов, облака китов, горы из любви, горы-миражи.

Удержи меня, рядом поживи, рядом подыши, чтобы я ожил.

Я могу дичать, я могу молчать, видеть из угла, помнить из угла,

как ты там поёшь, как ты там живёшь — как из-за стекла, как из-под стекла.

Бедные слова, глупые мои — все, которых мы и не можем знать, —

это существа, подскажи, пойми, как из полутьмы их домой позвать.

Ты уже не я, я уже не я, ночь уже не день,

развяжи меня, разреши меня, я укрылся в тень

твоего платка, твоего цветка, твоего щенка.

Не найти стыда, не осталось слов, спрятаться бы мне в тёмном уголке

и смотреть туда, где моя любовь как вечерний свет на твоей руке.

Как спасённый свет, как зелёный цвет, как простой ответ.

*

Стоя на пустоте над былыми узами,

он начинает петь, не дождавшись музыки.

Не отличает радость свою от ярости,

просто он хочет скорости в мире старости.

Сквозь пустоту бредет, задирая голову,

и, представляя себя подобным чему-то полому (голоду или коробу),

вдруг понимает — колокол.

Звук начинается верно и недоверчиво,

и человек звучит, ни за что не держится.

Стало началом, гулким одним качанием

то, что когда-то было его молчанием.

...Часть моя в шуме полдня и в зове полночи.

Я не хочу опор, не нуждаюсь в помощи.

Бьется, мычит, рычит

мое ничему не равенство

звонче и громче ярости, ярче радости.

*

Лето зимы не проще —

небу земли не хватит.

Облако в виде рощи

выросло на закате.

Вытянулось на север

в поле высоком, ясном,

белая ветвь на сером,

серая ветвь на красном.

Были и мы подростки,

солнечные наброски.

Стали и мы отбросы,

облачные обноски.

Блеску то было, треску,

так и летели блёстки.

Яркие занавески,

праздничные подмостки.

Блеску-то было, плеску,

смеху перед закатом

на языке неместном,

праязыке крылатом.

В небе с полоской сноски

гаснет альбедо лета.

Возьми меня в перекрёстки,

держи меня в них до света.

*

Дерево дрожит, по нему бежит золотой распад.

Это разгоняется, это ускоряется листопад.

Стынет, как приютская, леса неуютная голова,

и такая изморозь на траве, что легла трава.

Смеётся ночь, наступая наземь, чернее грязи, острей стекла,

и такая изморозь на луне-луне, на огне-окне, что душа ушла.

Место пусто, осталась полость — пробел, дефект.

Сквозь водоворот памятник плывёт по ночной реке.

В глубину лицом — как падал, так и лежит.

У него отбита рука с веслом,

и за слоем слой, и за сломом слом, и за спадом спад

по нему бежит голубой рассвет, вороной закат, золотой распад.

От него остался один кусок. И такая изморозь на спине,

что и чист, и пуст, и отмыт от чувств,

и совсем высок, и совсем вовне.

На глазах песок — и почти ослеп, как огромный свет в мимолётном сне.

Пишет осень искрами, серебром — никаких цветов —

ледяной устав для тех, кто совсем устал.

И такая изморозь на земле, что легла любовь

во хрустальный дом, воды потайной кристалл.

Лебединый мост над рекой летит для того, кто прав,

потому он и не касается берегов.

Вдоль реки дребезжит ночной жестяной состав:

Туки-туки-прячь, туки-туки-ночь, туки-туки-ключ,

Туки-туки-плачь, туки-туки-речь туки-туки-туч.

И такая изгородь — ивы, истины, города поглотил туман.

Надо мной двойной фибулой из льда небула плывёт в небо-океан.

Лебединый мост улетает прочь, я не буду звать.

Коротка ли, длинна ли ночь, я не буду знать.

Забери меня

плыть по вечной заре реки

к темноте без имени

темнотой без памяти и тоски.


Просмотров: 23

Недавние посты

Смотреть все

© 2015-2019 СРЕДА        информация, размещенная на сайте, предназначена для лиц 18 лет и старше