Андрей Полонский. Голая жизнь

Пост обновлен июнь 9


Тонкая СРЕДА-2020-1(14)

к СОДЕРЖАНИЮ номера


*

Хотел бы я увидеть мёртвых, живых,

Сейчас уже всё равно, кого из них,

Как сказала одна барышня, — примерно одинаково они достижимы,

Умершие как будто сделались живы.

Выдуманные страны и реальные так же от нас далеки,

По окончанию карантина я отправлюсь куда-нибудь в Гиперборею,

Послушаю, о чём там говорят старики,

Которые не стареют.

В сущности, можно вернуться и в родительский дом,

Просто сесть за стол и ждать обед,

Матушка скажет: ты пришёл, мы, наконец, втроём,

Но руки не мыл. И зажги свет.

Зачем сидеть в темноте, не различая лица,

Когда мы ещё увидимся, когда посидим за круглым столом,

Мы не могли даже и надеяться

С отцом.

***

Ориентация Север, — сказал один, —

И оглянулся.

Он-то выбрал ориентацию на Мекку и Медину,

А теперь уже умер.

Но она всё равно существует — ориентация Север

Для тех, кто пьёт чай с лимоном,

Закуривает утреннюю сигарету,

Окончательно просыпается,

Спускается вниз к машине

И чаще всего выбирает именно её,

Ориентацию — Север.

***

Двести километров от Никольска до Тотьмы

Обычно проходили пешком.

Там, собственно, и не было дороги,

Хотя она и вилась уверенным жёлтым по карте в атласе.

Сначала мы поверили атласу,

Потом полюбили эти места

И никуда не могли от них деться,

Особенно вспоминая пейзаж после битвы

И колесо тележное в грязи.

На берегах Юг-реки непременно повторяли Яшина,

Спешили, иногда неловко, делать хоть какие-то дела.

Однажды то ли в Аргуново, то ли в Люльково

Попали на настоящий сенокос.

Я был уверен, что умею косить,

Я косил на даче,

В поселке Старых большевиков под Москвой,

По Ярославскому направлению

А краснел — так уж краснел.

Ничего, сказал дед Пётр,

Всё-таки целый день на сенокосе,

Пойдем теперь, посидим с твоей Татьяной,

И бабка моя выпьет с нами.

Самогон у нас свой,

И огурчики малосольные.

На эту дорогу мы попадали, когда двигались на Сольвычегодск через Устюг

Или обратно,

Кстати, от Устюга до Котласа ещё условней была дорога,

Там тетка Аня такие сказки рассказывала Ванечке, своему внуку,

Что мы остались слушать на четыре дня,

Помогали, как умели, умели плохо,

Лад, однако, ощущался на самом примитивном телесном уровне,

Всем телом то есть,

Особенно на сеновале под крышей.

Не жаль мне, не жаль

Молодости,

Не жаль тех дорог непроезжих,

Теперь лежащих под плохим асфальтом,

Колея кое-где была по колено,

Раз в неделю там проходила колонна Уралов,

Куда они шли, откуда, зачем,

Уже не вспомнить,

Даже сквозь что-то там на глазах,

Даже сквозь туман.

И страны той не жаль.

Но вот дед Пётр, бабка Аня,

Ходики над полкой с пожелтевшими фотографиями времён Великой войны,

Вот отец мой, погиб в 43-м,

Вот матушка, лет пять, как умерла.

И плотно сомкнутые узкие губы.

Никогда уже, никогда, никогда, никогда, никогда...

Но именно там же, на том же месте,

В любой день, в любой час,

От любой напасти,

Мора, холода, глада

И от нечисти, поднимающейся из сумерек ада —

Найду я, и ты там найдёшь

Утешение и убежище.

***

Солдатское кладбище у Лумиваара.

Ополченцы, воевавшие против нас

Совсем молодые, прожившие часть жизни и успевшие сделаться старыми,

Спят сейчас

Под деревянными, просто сколоченными крестами,

Окрашенными в белую краску, как подоконники и оконные рамы.

Мы воевали с ними, они воевали с нами,

На несколько сот километров границу подвинули стрАны.

А в окрестных селениях, в Гельсиндорфе и Петербурге, в своих постелях

Нынешние ворочаются, переживая повседневные свои тревоги.

Весна. И заходят на новый круг насекомые и растения

На холме у финской дороги.

***

Ночью вспоминали Геннадия Алексеева,

Это такое лекарство, позволяющее человеку

В сменяющихся обстоятельствах

Просто оказаться свободным.

К сожалению, редкое лекарство

Со сложными правилами приёма,

Так что доступно немногим,

Точно уж не каждому.

*

В любом случае мы умрём,

Оставим то, что у нас есть,

Тем, кто пока остаётся здесь.

Танцевать, безобразничать, матом крыть

В ощущениях данное здесь и сейчас,

Трахаться, нежничать, водку пить,

О случайных глупостях говорить,

Уходить с предначертанных трасс.

Какой ещё добавить глагол,

Ненавидеть, юродствовать, знать, хотеть,

Гол пришед, и уходишь гол.

Ничего не получит смерть.

***

Не делайте зла ближнему, — говорила Симона Вейль,

Всему его составу — рукам, ногам, животу, сердцу, гениталиям и заднице,

Не делайте зла, ему может быть больно, — говорила она, а мы

Делаем и делаем зло ближнему, всему его составу — рукам, ногам, животу, сердцу, гениталиям и заднице,

Хотя делаем и добро всем этим частям по отдельности,

А кому-то и в совокупности сознания и тела.

В Лондоне Симону Вейль взяли на работу в администрацию «Сражающейся Франции»,

Генерал де Голль считал её сумасшедшей,

На её похороны пришло семь человек,

Тело опустили в безымянную могилу,

А теперь издают и издают на двенадесяти язЫках,

Вот и на русском.

Так и приходит земная слава.

Скоро совсем забудут Бернарда Шоу.

Лорда Сесиля Родса тоже никто не помнит.

***

Причудливые свойства памяти,

Роскошная жизнь — корабли уходили и приходили,

Женщины понимали и прощали,

Дальние страны становились ближе.

Тысячи было написано сочинений,

Пережито увлечений и измен,

Продумано версий человеческого на земле.

Вчера мы пили пиво в баре на Гончарной

После пронзительного фильма по истории РСХД,

Сделанного по сценарию поэта из Белоруссии.

Немного невпопад я спросил девушку

С упоительным именем Джулия дель Фиоре,

Кого она любит из венецианских поэтов?

Джулия сказала, что не помнит имён,

Не читает на венето

И не знает венецианской литературы.

Я тоже не читаю на венето

Даже, в сущности, по-итальянски,

И главное, неожиданно забыл имена.

Вероника Франко, Туллия д`Арагона, Модерата Фонте,

В конце концов — Спероне Сперони,

Автор таких удивительных диалогов о любви.

Последняя книга была опубликована в Падуе совсем недавно,

В 1542 году.

Несколько образов счастья

Жить

Вместе с этим имперским городом,

Потерявшим своё основное призвание

Больше века тому назад.

Следить,

Как в блёклом свете полупустой Фурштадской улицы

Тают

Упоительные человеческие лица.

Думать,

Смоет ли нас море,

И когда.

***

Как её звали — Ира, Марина, Варя,

Теперь уж не вспомнить, и это, конечно, край,

Было майское утро на Чистопрудном бульваре

И короткое: «Почему нет? Давай!».

Часа два или три от жизни, быть может, и вправду длинной,

Вдох, выдох и вдох идеально ложатся в стих,

Только телодвижения — задолго до карантина,

Сложностей никаких.

Просмотров: 19

Недавние посты

Смотреть все

© 2015-2019 СРЕДА        информация, размещенная на сайте, предназначена для лиц 18 лет и старше