Сергей Стратановский. Блез Сандрар в Петербурге

Пост обновлен июнь 28


Тонкая СРЕДА-2020-1(14)

к СОДЕРЖАНИЮ номера


Блез Сандрар, пожалуй, единственный из знаменитых французских поэтов ХХ века, чья биография и творчество оказались связаны с Россией, прежде всего, с Петербургом. Более того, его первая поэма «Легенда о Новгороде», найденная лишь недавно, существует только в русском переводе: французский оригинал утерян. (1). Произведение это представляет большой интерес и само по себе, и для моей узкой темы тоже. Поэтому я буду приводить многочисленные цитаты из него. Но прежде — некоторые факты.

В 1904 году будущий поэт, а тогда шестнадцатилетний швейцарец Фридрих Людвиг Заузер (или Фредерик Созе: его отец был немецким швейцарцем, но сам он считал своим родным языком французский) приезжает в Россию, сначала в Москву, на службу к коммивояжеру Роговину. Вскоре они совершают коммерческую поездку на транссибирском экспрессе на Дальний Восток. (В дальнейшем поэт описал это путешествие в «Прозе о Транссибирском экспрессе и маленькой Жанне Французской»).

В начале 1905 года Фредерик поселяется в Петербурге и по рекомендации становится помощником ювелира и продавцом в ювелирном и часовом магазине швейцарского подданного Генри Леуба на Гороховой, 34, угол Садовой. (2). Позднее он упомянул об этой работе в «Легенде о Новгороде»:

Как и я ты работал в магазине еврея известного Лейбы

(Легенда о Новгороде. – М., СПб., 1907 – С. 11)

В Петербурге Фредди (так он себя называл) оказывается свидетелем больших исторических событий. Страшное впечатление на него производит расстрел мирной рабочей демонстрации 9 января. Это впечатление также непосредственно отозвалось в

«Легенде о Новгороде»:

В этот день придорожная роща расстреляна как забастовка Гапона

(С.11)

Не исключено, что именно события «Кровавого воскресенья» вызвали впоследствии у Сандрара образ «Красного Христа Революции Русской» из «Прозы о Транссибирском экспрессе».

Вскоре молодой помощник ювелира и сам оказывается втянутым в революционную деятельность. Он знакомится с некой «Леночкой», молодой финкой, связанной с эсеровским подпольем. Подпольщики заинтересовались юным швейцарцем, возможно, надеясь использовать его как курьера, поскольку Швейцария была центром революционной эмиграции. В июле 1906 года «Леночка» приглашает приятеля на конспиративную дачу в Териоках, где тот присутствует при составлении прокламации о разгоне Первой государственной Думы, а на следующий день попадает в полицейскую облаву. (3). Его арестовывают, везут в Петербург, но быстро отпускают благодаря вмешательству посла Швейцарии, убедившись, что он ни в чём серьёзном не замешан. Леуба, однако, отказывается продлить с ним контракт, и в апреле 1907 года Фредерик возвращается в Швейцарию.

Годы, проведённые в Петербурге, стали для него временем страстной любви: его возлюбленной была Елена Клейнман, тоже швейцарка, дочь владельца часового магазина на Гороховой, 79. Она погибла от несчастного случая в июне 1907 года, нечаянно опрокинув в свою постель горящую керосиновую лампу. Эта гибель, связавшись в сознании поэта с поражением Русской революции, также отразилась в «Легенде о Новгороде»:

белой ночи подобна память моя по сей день

потому что похитили Елену мою

И Троя уже превратилась в пепел

( С.8)

И далее:

я видел будущие пожары, за которыми шли горностаи

красного русского царства – холодный индевеющий пепел

с чёрными головешками… И видел себя самого я как пепел

после пожара чувств и надежд…

(с.9)

Строки эти объясняют псевдоним, взятый вскоре Фредериком Созе — Cendrars, т. е. Пепельник. (4).

Однако не только Любовь и Революция занимают сердце и ум молодого продавца ювелирного магазина. Серьёзным увлечением становится для него футбол. В 1905-1906 годах он играл в команде клуба «Спорт», его имя вошло в историю петербургского футбола. В недавно вышедшей книге Ю. Лукосяка «Футбол. Первые шаги» поэт упомянут в списке «Кто есть кто в Петербургском футболе» под фамилией Заузер. Другое, не менее страстное увлечение, — чтение книг. Он усиленно занимается самообразованием и вскоре овладевает русским языком настолько, что может читать русские книги. Его любимым автором становится Достоевский. Впоследствии, уже за пределами России, поэт каждый год перечитывал по-русски «Идиота», чтобы не забыть язык. Он — частый посетитель петербургских библиотек-читален. Как вспоминал Сандрар, «в Петербурге можно искать убежища в церкви или библиотеке». (6).

Таким постоянным убежищем и становится для юного швейцарца Императорская Публичная библиотека. Вот что пишет Мириам, дочь Сандрара, в книге об отце, основанной на его устных рассказах и автобиографических свидетельствах в поэзии, прозе и переписке (Переводы здесь и далее мои – С.С.):

«Чему, однако, Фредди научился в Базеле основательно и наилучшим образом, так это постоянному общению со старинными книгами. Поэтому он и находит столь быстро дорогу в Императорскую библиотеку. Великолепные первоиздания, переплетённые в кожу с пожухлой позолотой, пожелтевшие страницы, тексты незнакомые, забытые, овеянные тайной: он — в упоении от всего этого. Библиотекарь, немолодой уже учёный-языковед, обращает внимание на юного читателя и поражается тому, что Фредди выбирает книги, как человек весьма искушённый. Он заговаривает с ним. Фредди вызывает у него живой интерес. Он испытывает большое наслаждение, приобщая его к литературе прошлых веков, ко всем тем открытиям, которые сделал на протяжении долгой службы в этой знаменитой библиотеке. Он рассказывает ему старинные предания и, в частности, записанную на церковнославянском историю взбунтовавшегося города, то ли Пскова, то ли Новгорода. И вот однажды этот библиотекарь — Фредди позднее будет упоминать его исключительно под инициалами R.R. — в радостном возбуждении оттого, что приготовил юному другу сюрприз, с почтительным поклоном протягивает ему лежащий у него на ладонях какой-то изящный томик.

— Французский поэт, — говорит он. — Думаю, он Вам понравится: Франсуа Вийон.

Это была книга 1533 года, изданная Клеманом Маро: “Лэ, Завещание и баллады”. Сев в глубине зала, Фредди пытается разобраться в старинном шрифте. Это занятие захватывает его. И когда он, наконец, ещё раз произносит вполголоса последние строки “Баллады повешенного”, то вдруг понимает, с чем, собственно, R. R. решил его познакомить. Если уж Фредди увлекается поэзией, пусть именно Франсуа Вийон станет кумиром». (7).

Текст этот вызывает целый ряд вопросов. Прежде всего, кто этот библиотекарь, принявший столь горячее участие в молодом иностранце? Первый том биографического словаря «Сотрудники Российской национальной библиотеки – деятели науки и культуры» позволяет ответить на этот вопрос с большой долей вероятности. По моему предположению, это Иннокентий Михайлович Болдаков. (8).

Болдаков (1846, Иркутск — Выборг 1918 (?)) был историком литературы и переводчиком, сыном основателя первой частной библиотеки в Иркутске, купца М. А. Болдакова. В Публичной библиотеке он работал с 1885 по 1909 год в Отделении полиграфии и истории иностранной литературы. Из его многочисленных трудов интерес для нашей темы представляют две книги. Во-первых, это «История французской литературы IX–XV вв.» (1887), где несколько страниц посвящено Франсуа Вийону (Виллону). Так что стремление Болдакова познакомить Фредди с творчеством именно этого поэта — неслучайно. (9)

Другая книга, составленная Болдаковым, также важна для комментария, как к данному отрывку, так и к двум «русским» текстам Сандрара — «Легенде о Новгороде» и «Прозе о Транссибирском экспрессе». Это «Сборник материалов по русской истории начала XVII века» (1896), где помещен его перевод «Отчета о поездке Ганзейского посольства в Москву и Новгород в 1603 году». Текст этот позволяет предположить, что за старинное предание рассказывал Фредди учёный библиотекарь.

Привожу отрывок из этого перевода, описывающий посещение ганзейскими купцами Новгорода: «…При этом следует принять в соображение, что в 1570 году тиран Иван Васильевич, неожиданно напав со своим войском на этот город, безжалостно повелел избить и казнить несчастных жителей обоего пола. Сверх того он прибегнул ещё к следующей военной хитрости: объявив, чтобы те, кто желает получить пощаду, собрались ко дворцу и на мосту через Волхов, тиран приказал, после того как люди, с женами и детьми, последовали его призыву, всех их безжалостно сбросить с мосту и утопить, так что воды судоходной реки были запружены трупами – пример неслыханной жестокости со стороны правителя по отношению к собственным подданным». (10).

В поэме Сандрара «Легенда о Новгороде» нет реального Новгорода (был ли он там?) и нигде не говорится, только намекается, в чём состоит эта легенда. Новгород в этом произведении — символ России, страны разгромленной революции. В сознании молодого поэта, возможно, возникла ассоциативная связь между «Кровавым воскресеньем» и историей разгрома Новгорода, рассказанной ему Болдаковым. И, может быть, в связи с этим рассказом появился в поэме образ «Ганзейского флота»:

И тучи Ганзейского флота за мной поспевали

и я на восток их манил

Где Новгород нас ожидал, вонючего золота царство

пушнины, что с полюса, из деревянных факторий и изб

стрелки с чертами монголов несли нам,

в замену требуя водки.

(С.5)

Последние строки явно навеяны путешествием на Дальний Восток в транссибирском экспрессе. Так что Новгород здесь — это Россия, а «Ганзейский флот» — символ того мира коммерции, к которому молодой поэт оказался причастен, хотя его внутренние устремления были совсем иными (11):

Нет, не хочу я куплей продажей всю жизнь заниматься

авантюристом, бродягой за счет торгашей

мне хочется жить,

чтоб явь мне казалася сном

и жил я в мире видений

(С.5)

Но загадочная, запрятанная в подтекст легенда о Новгороде может быть не только былью о разорении Новгорода Иваном Грозным. В поэме она связана с какими-то утопическими представлениями:

как чернец, что за мною идет по дороге пешком,

много лье миновавший

чтобы вечно был рядом,

чтобы читал мне отрывок легенды

О Новом сияющем Городе,

легенды, которую может быть, вам расскажу я когда-то

(С.13)

Здесь само название Новгород осмыслено в своём первоначальном значении: Новый город, Новый град. Метафора «Нового града» как некого будущего идеального общества была тогда распространена в кругу русских христианских социалистов (ср., например, название сборника статей В. П. Свенцицкого и В. Ф. Эрна «Взыскующим Града»). Сама эта метафора восходит к строчке из Послания к Евреям ап. Павла: «Своего града не имам – нового взыскуем» (13, 14). То, что христианско-социалистические настроения были близки Сандрару, говорит и неожиданно появляющийся в поэме образ Христа. (12). Однако этим не исчерпывается возможный смысл приведённых строк. Обращает на себя внимание фигура чернеца (монаха). Этот же монах упоминается два раза в «Прозе о Транссибирском экспрессе…»:

Un vieux moine me lisait la légende de Novgorode

J`avais soif

Et je déchiffrais des caractères cunéiformes

Puis, tout à coup, les pigeons du Saint-Esprit s’envolaient sur la place

Et mes mains s’envolaient aussi avec des bruissements d’albatros (13)

(Старый монах мне читал легенду о Новгороде/ Я жаждал / И я разбирал клинообразные буквы/Потом, внезапно, голуби Святого Духа взмывали над площадью/ И мои руки также поднимались вверх подобно крыльям альбатроса).

Здесь старый монах явно человек книжный, более того, обучающий героя поэмы какой-то старинной письменности, вероятнее всего, церковнославянской. Можно предположить здесь намёк на Болдакова, но другое упоминание монаха ведёт нас в иную сторону:

Un vieux moine me chantait la légende de Novgorode (14)

(Старый монах мне пел легенду о Новгороде).

Т. е. «легенда о Новгороде» — это не только то, что можно читать, но и то, что можно петь. Вероятнее всего, какой-то духовный стих, один из тех, что исполняли в старой России нищие и странники. Это находит подтверждение в книге Мириам Сандрар. Она связывает строки о монахе со следующим московским впечатлением отца: «Il y a l’homme de Dieu, un pèlerin errant qui chante au coin d’une rue dans le quartier de Khitrov». (15). (Вот странник, человек Божий, который поёт на углу какой-то улицы у Хитрова рынка).

Только что приехав в Россию, молодой иностранец вряд ли мог понять, что же пел этот странник. Но впоследствии, уже в Петербурге, он увидел у церкви подобного «Божьего человека». Тогда он достаточно уже владел русским языком, чтобы уловить смысл того, что этот человек пел. Привожу соответствующий отрывок из книги М. Сандрар: «Un moine errant, assis sur les marches d’une église, attend et chante: les premiers passants du jour jettent une pièce dans sa sébile. Le moine chante l’âme russe, l’eternelle recherche d’une insaissable vèrité, d’une justice absolu, …pravda». (16). (Некий странствующий монах, сидящий на паперти, ждёт подаяния и поёт: первые утренние прохожие бросают по монете в его деревянную чашку. Монах поёт о русской душе, о поисках скрытой истины, об абсолютной справедливости… о правде).

Ключевое слово, переданное в этом тексте по-русски (правда), даёт возможность предположить, что за духовный стих пел странник. Правда и Кривда — аллегорические образы знаменитой «Голубиной книги»:

У нас Правда взята на небеса

К самому Христу, царю небесному

Кривда пошла ходить по миру

По тому народу христианскому (17).

На «Голубиную книгу», возможно, намекает и строка в «Прозе о Транссибирском экспрессе» о голубях Святого Духа, взлетевших над площадью. Но причём тут Новгород и почему Сандрар принял духовный стих за новгородскую легенду? Дело в том, что в некоторых вариантах «Голубиной книги» есть новгородские реалии. Вот пример из процитированного варианта:

Ильмень — озеро озёрам всем мать

Не тот Ильмень

Кой под Новым-градом

А тот Ильмень

Кой в Турецкой земле

Стоит Ильмень близь Ерусалима (18).

Таким образом, мы можем приблизительно реконструировать, что подразумевал Сандрар под новгородской легендой, которую обещал рассказать в будущем. Во-первых, это рассказы Болдакова о Новгороде, возможно, из летописей и его собственного перевода записок ганзейских купцов. Во-вторых, это метафора «Нового града», популярная в кругу русских христианских социалистов, но известная и шире. В-третьих — духовный стих из «Голубиной книги», объяснённый поэту, возможно, тем же Болдаковым.

Дополнительные нюансы вносит рассказ Мириам Сандрар о создании «Поэмы о Новгороде». Сандрар написал её, вернувшись в Швейцарию, вероятно, в 1908 году. Привожу соответствующий отрывок в своём переводе:

«На русском они [Сандрар и его тогдашняя подруга, а затем первая жена Фелиция Познански — С. С.] читали то одну, то другую из тех легенд, что поют русские странники (startsy errants). Фредди записал в тетради отрывок из старинной легенды о Новгороде, гордом городе, который в течение веков отстаивал свою независимость. R.R., его друг, библиотекарь из Петербурга, рассказал ему эту легенду, которую перевёл со старославянского.

“Это же великолепная история! — восклицает Фела. — Об этом нужно писать”.

И Фредди пишет об этом. Называется это: “Новгород. Легенда о сером золоте и Безмолвии”. В порыве энтузиазма они посылают написанное в Императорскую библиотеку, для R. R., который первым угадал призвание к поэзии в незадачливом ученике ювелира, и которому я рискнул доверить рукопись первого своего произведения, и у которого хватило терпения перевести его и, проявив широту души, опубликовать на свои деньги, на свои последние перед смертью сбережения, чтобы сделать мне сюрприз и поддержать меня. “Легенда о Новгороде”, проза, переведённая на русский R.R, 14 экземпляров, отпечатанных белым шрифтом на чёрной бумаге, 144 страницы ин фолио в обложке, типография Сазонова, Москва 1909 г. – вот издание, из тиража которого я не имею ни одного экземпляра, и у меня не сохранилась копия моей рукописи (а была она отголоском моих чтений о подвигах славян, историей новгородского торга, родом забавной и героической эпопеи)». (19)

В связи с этим текстом возникает множество вопросов, поскольку он явно противоречит найденному тексту поэмы и её датировке. Объяснить их я не могу, да это и не входит в задачу настоящей статьи. В центре нашего внимания фигура Болдакова. Из биографической статьи известно, что в 1909 году он уволился из библиотеки по состоянию здоровья, но вовсе не умер вскоре (до Сандрара дошел ложный слух), а, вероятно, переселился в Финляндию. М. Д. Эльзон, автор статьи о Болдакове, указывает со знаком вопроса дату его смерти — 1918 г. и вероятное место смерти — Выборг.

В 1911 году Сандрар вновь приезжает в Петербург и снова становится читателем Императорской Публичной библиотеки. Вот что пишет об этом дочь: «Императорская библиотека, как и шесть лет тому назад, – его любимое пристанище. Он не увидит только милого R. R., который перед смертью перевёл и на свои последние сбережения опубликовал первое поэтическое сочинение своего любимца: “Новгород. Легенда о сером золоте и безмолвии”. В библиотеке Фредди направляется прямо на своё излюбленное место, за последний стол в самом конце зала, спиной к портрету Николая II-го в полный рост. А теперь и спиной к классовым битвам и русской революции.

Его нынешнее чтение подсказано Мистической латынью. Настал момент освоить Шопенгауэра, единственного философа, которого Реми де Гурмон считал подлинным экспериментатором». (20).

Больше в Россию Блез Сандрар не приезжал никогда. Тем не менее, время пребывания в России было временем его становления как личности и как поэта. Он на всю жизнь сохранил чувство благодарности к человеку, который заметил его интерес к поэзии, оценил первые поэтические опыты и стал первым его переводчиком. Имя библиотекаря Императорской Публичной библиотеки Иннокентия Михайловича Болдакова должно занять подобающее ему место в последующих биографиях знаменитого французского поэта.

Примечания

1) Только в 1995 году болгарский поэт Кирилл Кадийский обнаружил в букинистическом магазине в Софии книгу: Созе, Фредерик. Легенда о Новгороде /Пер. с франц. Р. Р. М., СПб. тип. Сазонова, 1907(?). — 31с.

В Российской национальной библиотеке есть ксерокопия этого издания. Датировка в каталоге РНБ, однако, вызывает сомнения. На титульном листе стоит дата римскими цифрами MCMII, но остался след от непропечатанной еще одной римской единицы.

Подробнее об этой книге см.: Лукасин В. Русская легенда Блеза Сандрара // Вопр. лит. – 2003. — № 3 — С. 152-167.

2) Дом этот сохранился. Подробнее о Леубе см.: Rauber U. Schweizer Industrie in Rusland — Zurich, 1985. — S. 84. В этой книге упоминается и работа Сандрара у Леубы. Пользуясь случаем, благодарю А. П. Керзума, указавшего мне на эту книгу.

3) Териоки был тогда базой террористов. Там была организована лаборатория для изготовления взрывчатых веществ и разрывных снарядов. Подробнее об этом см.: Спиридович Л. И. Партия социалистов-революционеров и ее предшественники — Пг., 1918. – С. 278-279.

4) Я полагаю, что имя Блез (русское Влас) тоже связано с Россией, конкретно с Новгородом. В средневековом Новгороде была Волосова улица с церковью святого Власия, поставленной, вероятно, на месте почитания Велеса (Волоса), отождествленного со святым Власием Севастийским.

Об этом см.: Рыбаков Б.А. Язычество древних славян. — М., 1981. — С. 427-428.

5) Лукосяк Ю. Футбол: Первые шаги, 1860-1923. — СПб., 1997. — С. 187.

6) Цит. по статье В. Лукасина «Русская легенда Блеза Сандрара» // Вопр. лит. – 2003. — № 3 – С. 161.

7) Cendrars Miriam. Blaise Cendrars. — P., 1984. — P. 149-150.

8) Болдакову в словаре посвящена обстоятельная статья М. Д. Эльзона. См.: Сотрудники Российской национальной библиотеки — деятели науки и культуры. Т.1. – СПб., 1995. – С. 94-95.

9) В Российской национальной библиотеке этого издания не обнаружено.

10) Болдаков И. М. Сборник материалов по русской истории начала XVII века. — СПб, 1896. — С. 37-38.

11) Такая жизненная установка молодого поэта очень напоминает столь же молодого Артюра Рембо, которого он, кстати, цитирует в начале поэмы. Поэтому образ «Ганзейского флота» может быть и реминисценцией из «Пьяного корабля» Рембо:

Or moi, bateau perdu sous les cheveax des anses

Jeté par l’ouragan dans l’éther sans oiseau

Moi, dont les Monitors et voiliers des Наnses

N’ auraient pas repêché la carcasse ivre d’eau

(А я, корабль, забытый в зарослях заводей, брошенный ураганом в эфир без птиц, я, чей остов, пьяный от воды, не могли вытащить мониторы и ганзейские парусники).

12) Здесь любопытное совпадение с русской литературой: с «Петербургом» Андрея Белого и, в перспективе, с «Двенадцатью» Блока.

13) Цит. по изданию: Cendrars B. Du monde entier au coeur du monde. Antologie nègre. — P. 1963. – p. 20.

14) Там же — р. 21.

15) Cendrars M., p. 138.

16) Там же – р. 150.

17) Цит. по: Бессонов П. Калики перехожие. Вып. 2. — М., 1861. — С. 298.

18) Там же – С.295.

19) Cendrars M., p. 243. Текст, выделенный курсивом, принадлежит самому Сандрару.

Это отрывок из его книги «Разделение неба» (Lotissement du ciel).

Цит. по изданию: Cendrars B., Oeuvres complètes. — Paris, 1976. — t.12. — p. 257.

20) Cendrars M., p. 287. Упоминаемая здесь Мистическая латынь — это книга эссе о средневековой латинской поэзии Реми де Гурмона, знаменитого французского критика и эссеиста: Gourmont, Remy de. Le Latin mistique: Les poètes de l’antiphonaire et de la symbolique au moyen âge. — Paris, 1892.

Книга эта есть в РНБ и, возможно, была рекомендована Сандрару Болдаковым.

Выражаю благодарность за консультацию М. Д. Эльзону, а также А. П. Романову за ценные замечания по переводу французских текстов.

Просмотров: 0

© 2015-2019 СРЕДА        информация, размещенная на сайте, предназначена для лиц 18 лет и старше