Валерия Исмиева


Тонкая СРЕДА-2020-2(15) К СОДЕРЖАНИЮ

Самое бесполезное

сентябрьская литургия


латунь в серебре, бронза и старая медь: тысячи мёртвых зеркал больше не ластятся к небу, славя лета исход. птица, взлетев, видит под крыльями столько прозрачного льда, что скользит по нему в невесомость слова «пора!» и исчезает –

там же, откуда сгибаются складки ландшафта, соединяя дороги, и у встречных светлеют зрачки от коттаба – в этих оплывшие свечи, в тех – прочерки стай… строгие женщины молча проносят в потирах глаза Джиневры де Бенчи. но той, в синем хиджабе, можно улыбкой шепнуть: здравствуй, Мария!

ночь


кто первым увидел на белом красную розу? не важно, раз мы оторваться не в силах. поцелуи, ожерелья непостижимых признаний! их нижут в согласье на самозабвенье... непредсказуем узор – кромка волос, шея, бабочки век – взлететь или помедлить? вновь стали губами глаза... и солнца счернел циферблат. или ты ко мне наклонился? нет стрелок больше – стрела! и та – из огня на огонь. значит, мы оба – добыча? нет: охотник тот, кто ускользает, не узнан. так который – я или ты? о сколько, настоящих и прошлых, неведомых прежде смотрят со дна наших глаз и бьются под кожей! кто среди них мы?.. отпускай тетиву – пусть срывается слово и ранит тьма узнаванья! натяженья выгиб ослаб – тишиной губы разъяты, жадно ищет язык вкус дёсен и нёба: наш четырёхлепестковый побег из вязкого ила раскрывшись, падает в небо – белой звездой стяжелев, меандр в четыре руки, омывается потом объятий, пеной лона и спермы. так жаждой исходят капиллярные ветви – вспыхнуть единого кроной, кору пеплом стрясти! кровью пахнет живица этого древа познанья. там, где веки закрылись и корни сплелись, бродят боги и звери по красному следу. Нарцисс, не ищи своё отраженье – увидишь маску Горгоны. Арахна, бросай свой узор – Кносский соткёшь лабиринт! Минотавр и Тезей в нём – кровные братья. так кому из двоих протянешь нежную нить? промахнёшься – нашим жертвенным мясом задымятся арены и Тартар сердце сожрёт… Ариадна, сестричка, дай руку! выведи к морю! … как почерневшая кровь,

тени на прибрежном песке. в бельмо облаков чайками плещутся волны… мы – падшие боги? гладиаторы жизни? Момуса свита? о тоска паденья в свою единичность и тяжесть границ… но смотри, ты шепнула, красная роза. там, за сине-стальным горизонтом. всё к отплытью готово, ставят кормщики парус, и летящую Кору славит хор аонид. … на мобильнике семь, потянувшись, выдохнул милый. и стукнули пятки о пол.

мёртвая синица


петелька моего утра в складке асфальта соскользнувший с языка ветра бубенчик в три касанья десны прозвенел сини осколок такой кроха что только в названье мелькнула выси капель вокруг этой ноты мой город кружит и кружит между веками снится заводным птицам твоя детская двукрылая стрижка огромных стеклянных пропеллеров один долго кружил тебя в танце с дождём и стряхнул в водяную трубу но что за пике! особенно – то ожерелье воздушных с накидом! между моих лопаток оно всё ещё легонько звенит

после любовного ливня...


... её радужки переполнились синевой и тихо мелели. в его глазах колыхалась, теплея, сырая кайма подола: чёрные ёлки на заалевшей полоске, в зените – её мокрые белые икры, и немного страшно оглядываться вниз и падать

***


в дрожи, как на юру ранней ночью весенней, ты вглядывался в моё отраженье. наших глаз ожерелье переливалось. я расстёгивала манжеты на руках сплетённых, до чего же тесна нам эта рубашка! белый яд в игле скорпиона так ищет тело. не его ли танец научил, смиряясь разделённостью-нас-в-пределах-движенья, выведывать каждый изгиб желанья? так я – женщина? ты – мужчина? но моё ртутное переключенье зажиганья под кожей – два раза быстрее. твоя лунная чуткость – вкрадчивей влаги в капиллярах, в серебряном костном свеченье. так я ни с кем ещё не вплывала в себя, тобой к себе возвращаясь. лишь ветер оплёл нас, крылатое тело, восьмирукое, двухголовое, односердечное, двое мужчин яростно заспорили о ведущей левой. две женщины продолжали ласкать друг друга. твоя уступала, и мой мужчина пил с её губ погружаясь всё глубже шепча о десяти звёздах вигилий содрогаясь о как мы оба одно любили

в темноте


всё, что с нами теперь творится полная катастрофа. первоогонь смешали с глиной и магмой. сотни ножей танцуют вокруг каждого прикосновенья. подносишь ладони к потемневшему яблоку, только это и те солоны и незрячи. как мы отыщем и вернём наши границы? о раскалённое, скользящее, хрупкое, унести его глубже? но сокровенное на поверхности. уязвимость – в каждой точке мембраны жизни… не осталось больше воздуха для защиты. мы погибнем? да, отвечают твои обожжённые губы и моя дрожь поднимаясь в эпицентрах кроветворенья, в топком и вязком, расплетая волокна и хорды, гривы и детские пальцы, рассекая прибой... раковины слой за слоем втягивают водоворот шёпотов, растят песчаную сеть, высокую пену, и то, что было моими бёдрами – белые взмахи, взвешивающие неделимое, сердце, прорывающее ткань узнаваемого... так сотрясалась гея, исторгая гекатонхейров. так мы чудовища? или уже те, ещё не проявленные, измученные утратами кокона? чьи раны взошли мерцающим нежно? эти гало – теперь твои и мои орбиты? …………………………... но может мы зазвучим новыми формами согласно когда отыщем нашу Землю

ослепление


…держал в пригоршнях звёзды с оторочками черной воды, повторяя: не заглядывай больше в глаза. и они медленно вытекли, чтобы ты смог пустыми ладонями отыскать и обнять меня

когда ты так близко молчишь...


когда ты так близко молчишь, я слышу, как внутри фаянса и терракоты стонет огонь. и в птице, что бьётся всё выше – мечется солнце, сочится и каплет с кончиков перьев в наш мир ожиданья высокого чуда, и рвёт глиняную посуду лишь представь тот полёт - глыба сини счернеет: смотри, замерцала в зерни гранита слюда – тесны крыльям тоннели их гнёзд! с тем трепетом соприкоснувшись, до утра серебрятся наши лопатки… и под одеждой саднят. было так мало нам на двоих тишины, чтоб дрожь вошла в потемневшее сердце, остекленела и выцвела твердь и разбилась о нежно-красное слово фарфоровый звон

другая сторона


каждый осенний выжженный лист летит поцелуем бога, дерево с опустошенной кроной – бабочкой. беззащитный перед метаморфозами света точится под кору слов, ощупывает влажные желобки букв, пока не закровоточит о ржавчину. но ветви развернутся нервюрами крыльев – умирая в огне, дерево рождается бабочкой: пытка перехода хранит сердцевину. … и мотылёк играет в дерево, луч, голос, пока шелуха облетает, застревая в прищуре золотым шеллаком, и побег становится кроной

Просмотров: 91