Дмитрий Дедюлин

Пост обновлен 23 дек. 2020 г.


Тонкая СРЕДА-2020-2(16) К СОДЕРЖАНИЮ


СТИХОТВОРЕНИЯ В ПРОЗЕ

ДНЕВНОЙ СОН

«Тринадцать дневных мальчиков, или именины сердца, — подумала девочка. — Те, кто приходит ночью, — тех я кусаю и обнимаю, а дневным мальчикам я наливаю чай и беру умную книжку, и мы читаем её вместе, захлёбываясь от восторга, а потом расходимся по своим делам. Тринадцать их у меня — почти столько, сколько месяцев — каждый один раз в году, в один из месяцев года приходит, и мы проводим время вышеописанным способом, и только тринадцатый мальчик является ко мне во снах — он родом из страны Оз, и он поднимает меня выше крыш нашего города, вплоть до розовых облаков, показывает мне книжку, в которой чудными буквами написаны непонятные слова, а потом бросает меня вниз, и я лечу, падаю, раскрываю глаза и просыпаюсь в постели. Это мой самый дорогой мальчик, но он мне неведом — его лицо закрыто розовой маской, и на лбу его сияют серебристые рога из папье-маше. Если бы мы поженились, мы улетели бы в страну Оз и не возвращались бы на землю; к сожалению, это невозможно, поэтому я встречаюсь с двенадцатью мальчиками и принимаю тех, кто приходит ко мне ночью. Я очень одинокая женщина».

«Он окончательно провалился в чёрную дыру…»

Он окончательно провалился в чёрную дыру своего сердца. И он плавал там в студёной воде и шевелил ножками, но никто не мог извлечь его оттуда — из этой вагины мироздания, и он плавал и хватался руками за мамкины титьки. Он и поныне там — в этом печальном космосе, загребает руками печальные звёзды и не знает, что ему делать, но когда-нибудь его унесёт вдаль ветер свободы, и он окажется в белом безвоздушном пространстве, где будет сам назначать себе роли и сам выберет себе такую роль, в которой не стыдно будет показаться перед народом, ударив билом в колокол и созывая это шествие, которое пойдёт дальше, чем ему было предназначено, и он утонет в бескрайних краях своей плоти, в своей нежности, в своей радости и в своей тоске, чтобы создать новый канон, по которому будут мерить города и страны и который воздвигнет над этой Вселенной своё тёмное, своё правдивое Ничто.

А пока этот малыш спит в своей кроватке и хватает руками поднесённые ему погремушки, потому что не настал ещё тот час, когда он встанет по краям земли, как пламя, и зардеется багровым пожаром, сметая на своём пути мельчайшие подробности нашего прежнего существования, разрастаясь в ширину и в глубину и нарекая всё существующее Зарёй, которая придёт тогда, когда печальный рог луны покроется илом и наказанная своими предками невеста прикоснётся челом к этой мелькающей, убегающей перед глазами неназванной пустоте. По три в ряд станут защитники мира и падут, погребая под своими костями это ладное и простое «Ничего» — «Ничего», которое ещё не грозило нашим предкам, но которое пало кровавой росою в эту прохладную и золотую траву.

«Живой в стране мертвецов — как мёртвый…»

Живой в стране мертвецов — как мёртвый: он им невидим, и если и видим, они думают, что он предмет, и обходят его стороной, а он стоит, раскинув руки, и улыбается, только улыбается не им, а себе самому — его глаза обращены внутрь себя, и он там видит большое тяжёлое солнце, которое поднимается, чтобы взойти в небе ума и озарить всё вокруг. И он стоит, а потом уходит туда — к живым, которые зовут его, машут руками, смеются, и он идёт к ним, шатаясь, как пьяный, а они встречают его, усаживают на веранде, дают чаю и вазочку с вареньем, и сирень, растущая рядом, так оглушительно пахнет, что хочется забыть про всех, закрыть глаза и увидеть внутреннюю звезду, плывущую по большому небосводу.

ГОЛОВА — КОЧАН КАПУСТЫ

«Им владеют небеса, которые отказывают в обладании им всякому, кто не соответствует их представлению о высоком предназначении» — так сказал Дмитрий, и слова его были записаны. И ещё он записал новые белые слова на красной бумаге, и они устремились к выходу и низверглись, как ручей со скалы, чтобы течь по зелёному лесу, а мимо прыгали косули, играли зайцы и серебряный голубь гонялся за золотым зайчиком этого вечного солнца, выглядывающего из-за листвы в этот весенний погожий день, когда тучи и тучки превратились в белые облака, и белый всадник скакал между ними, отбрасывая своё копьё далеко, и сиреневая тень легла на землю, и всё, что попало в неё, колебалось и дрожало, и было готово сорваться со своих якорей и отправиться в далёкое плавание по синим волнам через чёрный океан к голубой планете под названием Омнибус, которая катилась по небу, и лишь небесный гравий слегка похрустывал под её колёсами — колёсами любви и счастья, которые вращают нас на себе, а потом мы их проглатываем однажды в ненастный день и не чувствуем боли и даже лёгкого понимания её, потому что мы стали совершенными и главными в этом колесе, которое вращается, и ослик делает круг, а вода течёт по водостоку, чтобы напитать далёкие поля, на которых зреет наш главный овощ под далёким солнцем.

«Может, сходим до твоего отъезда…»

Может, сходим до твоего отъезда в Парк Горького — постреляем в тире, съедим пиццу, поиграем в пинг-понг и т.д. и т.п. и т.п.? Может, всё это было раньше, тогда, когда печальная девочка каталась на роликах и отказалась от того куска мороженого, который я предложил ей? Может, это было тогда, когда я шёл один ненастной ночью, а одинокая птица запуталась в ветвях — она вспархивала, но не покидала пределы кроны? Может, это было тогда, когда я купался в реке, и у меня перехватило дыхание, и я вынырнул, чтобы встретить тебя и пойти с тобой в дом культуры и послушать там концерт какой-то рок-группы, а потом идти с тобой и, улыбаясь нежно и обнимая тебя, что-то говорить тебе, а ты не соглашалась со мной, а дома нас ждал чай в круге под абажуром на столе или красное вино в холодильнике. Как бы там ни было — это было, чтобы мелькнуть белой молнией на горизонте и чтобы исчезнуть в ночи — в той ночи, в которой мы остаёмся и длим своё существование, качаясь в зыбках, чтобы потом выйти в белый день и снова пройти по бульвару, и встретить там под кронами шумящих деревьев свою любовь и свободу.

НОЧНАЯ ЦАПЛЯ

Ваш многострадальный слуга, пишу вам из своего закутка и ставлю точку с запятой, потому что мы должны быть вместе, милая леди! Мы должны быть вместе, потому что именно во мне вы усмотрели луноборца, который в своём развевающемся плаще подскочил к вам и подарил вам розу. Розу, на которой дрожали капли воды, которой обрызгивают их искусственные продавцы цветов, чтобы задобрить нас и заставить нас принять дары полей безмятежно, в едином порыве. Но мы бредём и не смотрим на те ухищрения, коими снабдили они свои товары, дабы сделать их продаваемыми. Бредём к той, что стала осенним закатом на фоне силуэта нашего сердца, стоящим за стеклом и гаснущим постепенно, впуская чёрный мрак в наши мечты и заполоняя их своей молодой порослью — в изгибах этих водорослей таятся жёлтые звёзды. И они мерцают, они манят нас, чтобы заманив, убить — пронзить своими острыми краями и, заставив выпить чашу с цикутой, легко покинуть этот мир вместе с нами — своими верными спутниками, легко взмахнувшими своими рукавами на прощанье, как та цапля на картине китайского художника, собирающаяся взлететь с этого болота, взмахивающая крыльями и ждущая, когда луч первой звезды коснётся её оперения и поманит её в небеса.

О ВЕЧНОЙ КОМСОМОЛКЕ — ВЕЧНОЙ, КАК ОЛЕНЁНОК БЭМБИ

(ГОБЕЛЕН, ВИСЯЩИЙ В ЗАМКЕ СТАРИКА САТУРНА)

Одна девочка носила всё время ведро на голове и не хотела его снимать. «Если я сниму, я провалюсь в чёрную дыру, в необъятные пространства холодного космоса и только моя юбка будет напоминать неудачливым астронавтам о том, что их ждёт в конце космического путешествия — юбка будет реять, как алый, или какого-нибудь другого цвета, флаг, говорящий космическому окоёму о светлых далях Млечного Пути и о судьбе межпланетного коммунизма, так и не воплотившегося на пути к Юпитеру». Девочка была очень начитанной — книги ей заменяли fullконтакт с внешним миром, который существенно затрудняло ведро. Девочка не знала, что скрывается за знаками, но она могла в любой момент вообразить стройную систему знаков, встававшую перед ней, как некий мир — тот самый, куда она не хотела войти. Вот и сейчас она сидела и размеренно читала с помощью шрифта Брайля «Критику чистого разума», спокойно и смиренно придерживая второй свободной рукой ведро на голове.

РОМАНТИЧЕСКИЙ ПЛАЩ НАШЕГО ГЕРОЯ

Спорят либо дураки, либо клоуны. Дураки подражают клоунам, а клоуны манипулируют дураками с целью их нейтрализации, а также применения их как отмычек от заветных дверей. Вот так происходит всегда. И всегда это горе, унылое, как валун, катится под гору, и никто не в силах остановить его, привлечь его к себе, поднять его на гору, а потом столкнуть его вниз — пускай катится с грохотом, и пускай земля содрогнётся, когда он упадёт — там, в долине, и поднимется возле него столб пыли. Пыль осядет — и заблестит там, на вершине горы, могучее солнце, которое равно согревает и слепых, и тупых, и могучих, и убогих, а потом зайдёт за гору, и весь мир погрузится во мрак. Мрак, который один способен понять нас, и объять нас, и опутать нас своими путами, чтобы мы были послушной глиной в его руках и двигались, постепенно начиная скользить, в логово мрака — туда, куда упало обновлённое нашими слезами солнце. И мы скроемся в этой глубине, чтобы найти его там и посвятить ему свои печали и свой удел, который выпал каждому на роду, и который мы несём, как некое бережное солнце, и который мы закроем плащом, закроем плащом навеки.

САНТИМЕНТАЛЬНАЯ УЛЕТНЕЗИМНЯЯ СКАЗКА

Я живу этой пошлой надеждой, глядя на ветвистые листья и на мрак, окутывающий их, и на то, как они падают внутри сентября и вонзаются в землю, а ведь недаром кончики их нередко багряные. Листья — это короткие мечи, которые падают на землю в преддверии могучей зимы, играющей, рыдая, свои белые ноктюрны, которые спиралевидно закручиваются и уносятся вдаль, чтобы там, вдали, найти какой-то глубокий лог и залечь там спать, пока падают снежинки и какой-нибудь мишка сосёт лапу в своей берлоге, пока кружится метель и заунывные ветры играют на скрипке, и в какое-нибудь бездонное окно проруби смотрит заплутавшая лиса, чтобы пойти потом по тропе и ловить мышей в их глубоких норах — затаившихся, скользящих под снегом — и чтобы поймать какую-нибудь добычу и нести её в зубах своим лисенятам — тем, что в глубоком логе притаились и ждут начала весны — там, под корягой, их убежище, и они в нём жмутся друг к другу и ждут свою лису, чтобы принесла им поесть, и тогда они сладко зажмурят глаза и погрузятся в полный небесных радуг сон — полный небесных радуг, растаявших после того, как солнце стало клониться к закату, и после того, как чёрная могучая тень побежала по земле и окутала её своей дымкой, и лягушки запели нестройным хором, и алая луна показалась на горизонте.

«Он сидел на лужайке…»

Он сидел на лужайке — слепоглухонемой, с ведром на голове, и писал трактат о сущем мраке. Мягко колебались листья над его головой. Он не знал ничего, но тем не менее писал: «Сущий мрак объемлет землю, и она колеблется в его объятиях, как снегурочка в объятиях снеговика, как эскимос, когда он готовится метнуть острогу в нерпу и как шар зелёного солнца, которое опускается в шум леса и исчезает в нём навеки».

ЧАСЫ

Обычно жизнь протекает неспешно и спокойно, если злокозненные силы не являются тебе и не повергают тебя, бросая под металлические ноги судьбы, оказывая на тебя воздействие своими чарами, ставя перед тобой щит, в котором отражаются твои руки, твои ноги, но не отражаешься ты, как если бы тебя не было, и только твоя тень скользила, убегая от бледного лика луны — тень поганого вурдалака, судьба которого определена и измерена ныне нашими голубыми Парками, нашими розовыми слонами, которые смотрят на нас и недоумевают — откуда мы взялись и чего хотим от жизни. А мы и сами не знаем этого — мы идём по прямой, которая какая-то кривая, и которая выводит к концу, а там, в конце, — будка сторожа возле аттракциона «чёртово колесо» и кабинка билетёрши, и ты берёшь билет и катишься по этому Колесу, не зная ничего, предвкушая встречу со снежным детством, знойной юностью и полуденной молодостью, но всё происходит совершенно иначе — всё происходит так, как будто тебя не было, а было одно малиновое солнце, которое светило тебе в спину, а ты шёл к закату, но тому закату, который отражался в витрине магазина и пылал в твоём сердце, пылал как неугасимая звезда, и ты шёл по пути, который он указывал, и находил там три кипы бумаги, сломанный карандаш и сломанный браслет от часов — часов, которые не пригодятся тебе никогда.

«Я вырос в стране экономического произвола…»

Я вырос в стране экономического произвола. С неба сыпались сухие листья, напоминавшие нам о долларах. Нам было всё равно, что отпечатано на денежных знаках, — мы хотели есть. И мы ели всё, что нам попадалось в руки. Мы набирались сил, чтобы однажды крикнуть: «Не трожь!» И мы не трогали никого, а сами терпеливо росли на фоне неурядиц, разодранной бумаги, несомой ветром, и старых афиш. Но однажды этому пришёл конец — мы проснулись в новом мире, где ничего не напоминает о прежнем. В этом мире — в нём пусто и холодно, и только космический ветер веет изо всех щелей. Моё тело зябнет, я покрываюсь пупырышками. И я иду открывать дверь — вдруг нежданные гости нагрянут сюда — накроем им стол, постелим скатерть и откроем томатный сок. То-то будет смеху и веселья. А наутро заря найдёт нас прижавшимися в углу и поднявшими руки как бы в крестном знамении и отринувшими то прошлое, которое к нам так и не пришло, и не нашедшими того будущего, которое одно способно поглотить нас — раскрыть свои объятья, и мы утонем в них, прижавшись как бы к маминой груди и укрывшись от ветра пледом, одной рукой посыпая голову пеплом и одним глазом смотря в начинающийся восход.

===============================================================================


Дмитрий Дедюлин родился в 1979 году в Харькове. Учился на филологическом факультете Харьковского национального университета имени В. Н. Каразина. Окончил Национальные курсы иностранных языков по специальности «английский язык». Работал техником в лаборатории научного института, рабочим на заводе, продавцом, был частным предпринимателем. Стихи и рассказы публиковались в альманахах «Левада» и «Артикуляция», журналах «Союз писателей», «Воздух», «Контекст», «Дети Ра», «Харьков — что, где, когда», «Вещество», «Двоеточие», «Лиterraтура», интернет-изданиях «Новая реальность», «Кочегарка», «Полутона», портале «Мегалит» и т.д. Составитель и один из авторов коллективного сборника прозы «Три кита» (совместно с Олегом Петровым и Сандрой Мост; Харьков, 2017), автор сборников стихотворений «Зеркальные метаморфозы» (Москва, 2019), «Вобла в облаке» (Москва, 2020). Шорт-листер литпремии «Кочегар» (2017). Живёт в Харькове.


Просмотров: 32

Недавние посты

Смотреть все

© 2015-2019 СРЕДА        информация, размещенная на сайте, предназначена для лиц 18 лет и старше