СРЕДОТОЧИЕ / альманах №1, 2016

Юлия  Скородумова

* * *

То птицы ответствовали: Вавилон!
То жрицы молились на остов Останкинской башни.
То викинг вчерашний отстегивал дикие башли
за слезоточивый баллон.

То мир под собою мечтал голубок, обнимая голубку.
То билась в падучей заморская дичь на мушке тургеневских дев.
Потешное войско, он самый, особый отдел
рыдал, как ребенок, отведав стрелецкого луку.

То в дальние страны тянулся косяк голытьбы,
на эндшпиль родимых полей матерясь.
То всхлипывала по бескрайним просторам великодержавная грязь,
родное "была не была" обращалось в заморское "быть иль не быть".

То волны подземных качков до крутых люберецких высот
вконец докатились. То недра давились рабами.
То плакала Саша, как тамошний лес вырубали.
То месяц девятый блестел под косой.

То выла труба, то вперед вылетал паровоз
за правое дело, за номером в-рот-от-ворот с поворотом,
раскуривал трубку Пальмиры, мотал времена и народы
на свой дыморощенный ус.

То аисты, осиротев, нашли утешенье в капусте,
простертыми победоносно крылами поправ
два мира, два Рима, лишенных родительских прав
над третьим, над лишним, четвертого не допустят!

 

 


* * *

Круг моих дорогих друзей насчитывает
чуть более четвертного, из них начитанных
с червонец будет, из них любителей выпить -
все, а тех, из кого можно выбить
на это бабки - пять или шесть.
Остальные говорят, что им больше не съесть,
они, говорят, еще маленькие.
Спаренные однако же в спаленке,
повально все засыпают.
На их места заступают
дежурные гжели с останками понта,
соседей барабанные перепонки,
курганы пепла, скелеты курей...
Тебе и не снились, эпикуреец,
подобные инфернальные блюда
от века, от вертела, от верблюда.
Где вы, друзья, чьи связи святы,
где вы, голосовые связки,
где трепетанье плевральных злаков,
где красноречье водяных знаков,
где аллюры по книжным стойлам,
где Сократ, Платон, Аристотель?
Кого же взамен под водяру в сите,
о зеленый, о искуситель,
ты являешь на свет из подиума,
на рогах заползая в исподнее? -
Один под уздой, другой с копыт,
а третий подкован насчет кобыл,
а этот рассчитан на первый-второй,
а тот на рояле что твой король.
Какие люди, какие кланы!
Какие ветреные Капланы!
Вне револьверов, вне революций
демографический взрыв милиции
вынашивают, и не правы ли
в том, что всегда проходят навылет.
В том, что потом приходят с повинной
назад, в венозную горловину,
где смыкает марочный Колизей
круг моих дорогих друзей.
       

 

    
* * *

Скрип стопы, как скулеж собаки, стенающей о циновке.
Отец вспоминает о собственном блудном сыновстве.
Корчит бескровную мину спутник бродяг газета.
Сердце танцует брейк под там-там кирзы.
Ноги немеют, костлявые, как язык
очередного генсека.

Сыро в миру. В носках завелись караси.
Сопельки с гулькина носа кап-кап, словно с верхнего си
по нисходящей гамме.
Сон натощак порождает гарпий.
Сын хочет знать, что у куклы Барби
меж сталактитовыми ногами.

О некрофил, морфинист, сталинист Орфей!
Новая эра куда эротичней, чем твой трофей,
на коий нельзя оглянуться без ужаса: где ты?
Профиль столицы зубаст, что твоя баракуда.
Талые слюнки влекут тебя к недрам, откуда
появляются дети.

В чреве, что в Вене, житье не житье - глюкоза.
Жаль, что вселенная клаустрофобна и варикозна.
День судит зимнее солнце, что, сев на корточки,
молит запад чуточку потесниться.
Спутник выскакивает из орбиты. Птица
уже не влезает в форточку.

Сырость - насмешка над суши одной шестой -
две остальные в уме, ибо сгнил шесток
под моногамией звездного брака.
Мчит Волопас со своей волоокой невестой.
Посвист Возничего, иль это в хляби небесной
Лебедь прищучил Рака...

Лунный серп словно глаз монгола,
только острей. На дворе - Голгофа.
Крест окна освещает седины
вечных мерзлот и прочих мерзот столицы.
Боже, впусти, потолок сотрясая, молиться,
к Мекке воздев Медины.

Здесь мы едины. Умерь свои перья, павлин!
Чем ты живее, тем более ты один.
Смерть человечна, так что беги, сынок,
как раненый зверь, в одиночество, в ночь, в берлогу...
Где - ни души, что однажды, воскликнув: "С Богом!",
выбьет скамью у тебя из-под ног.

 

 


ДЕВЯНОСТЫЕ

Лихие, говорят, девяностые, страшные,
или безбашенные, или безбашлевые.
Хотя Башни Бушу снесет по-быстрому
только в две тысячи каком-то году.
А пока –  папарацци, премьеры министров,
тамагочи, чечены, тату,
разборки, развод зверья, белый дом…
Очередной заказник дал дуба,
златая цепь на дубе том -
алое на малиновом, яблоки на снегу столичного смога.
Братки возводят памятник с крылышками, надо думать,
чтоб защищал, что твои прокладки, чтоб сразу к Богу,
которого постановили под грифом Христа-спасателя,
который теперь обязателен.
В прессе весело: милиция села на хвост комете Галлея,
совершившей тунгусский теракт еще в начале столетия.
Ленин снова стал дедушкой, близ мавзолея
Карлсон совершил посадку за совращение малолетнего.
В силу глобального потепления
Снегурочки стаяли с Тверской – их иссушил закон.
Из заокеанской долины исчез силикон –
вывезла русская мафия
на груди родины- матери.
Теневому отцу в ухо залили елея.
Надписи в сортирах стали злее:
совсем про другие органы.
Овцы обглоданы, волки оболганы.
Опять расчлененка: в дискотеке найдена голова на блюде.
В лабиринтах Кремля  размножаются лишние люди.
Доллар с дуба рухнул. Зеленые роют яму
под наше «дерево», которому не иначе упасть.
В потребительской авоське «Легенда о Нараяме»
Аум секрекер в Париж разевает пасть.
                                                                        
Отряд стальных рукокрылых не заметил потери цемента.
Питирим  втайне скрывается от пятого алимента.
Шаха публично покрыли матом.
Плачет девочка с автоматом.

А все же весело, а все же свобода!
Звездные схватки, роды сверхновых   не имут брода.
Отцы основательно на перо проставляют птенцов
то ли в начале пути, то ли в конце концов.
Быть или не быть им – вот в чем аркада-квест.
Еще не допета последняя хаванагила.
Еще не скончался век, еще не поставлен крест
на братских могилах.

 

 


КРАСНАЯ ШАПОЧКА

Что за цветочек аленький несешь ты над головой,
огнь ползущий над следоточья бикфордовой нитью?..
Так шапка на ней горит, как она ищет его,
как она хочет убить его.

Затаив ледяной пирожок в рукаве,
затянув сапожок в импозантно испанской манере,
она вещь в себе. Он зверь в себе.
Ей надо убить в себе зверя.

Это рамка ее, это ранка ее,
на плече родовое копье.
Это мелкая живность под сердцем ее,
ненасытная завязь ее.

Вот скользит она, маленький козлик,
по шаткому минному подиуму,
на копытцах свирелей, раздувая озябшие ноздри.
Мандолины, миндалины хором поют, воспаляясь.
Вот она защищает какую-то, ей только ведомо, родину,
в белокостных березках, в ежовых мощах растворяясь.

Что тебе до того, с кем, от жизни смертельно устав,
ты кормилась из рук волчьей ягодой, сластью лесной.
С кем была ты улыбкой кривой на устах.
С кем имела полуденный зной.

Вот, пройдя между пьяными медленно, грубо и зримо,
ненормативная матрица, паранормальная явь,
капюшоном кромешным от всякого глаза хранима,
стопудовые веки подъяв,

говорит: О, зачем тебе, бабушка сей незатейливый постриг?
И такие огромные руки, и сердце, и власть?
О, зачем тебе, бабушка, маленький серенький козлик?
Ты и так уже мною насытилась всласть.

И на ложе тишайшем, где лик ледовит и нетленен морщин его иней,
распускается красный цветок, зачиная сакральное имя.
И беснуется кожа на острие ножа.
И слетает чепец, и встает из глубин Владимир.
И глаза его брезжат, и уши его дрожат.

И тогда она разом отбрасывает плащ, и колпак, и тени.
И падает ниц в студенистые снеги постели,
зверя зареванную, коченелую тушку
зарыв в оскаленную подушку.

 

>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>

   Юлия Скородумова  (Скородумова Юлия Эльхановна) - поэт, член Союза российских писателей, Союза писателей Москвы, закончила филологический факультет Московского государственного университета, специалист по русскому языку и литературе. Участник многих театральных, поэтических и музыкальных фестивалей.
   Стихи публиковались в различных  журналах, альманахах и коллективных сборниках в России и за рубежом, переведены на английский, французский, немецкий и сербский языки.